Книга Право имею, страница 4 – Айлин Лин

— Что она боится, когда есть чего бояться и спокойна, когда нет поводов для беспокойства. Безумные нередко смеются на похоронах и плачут на свадьбах. Здесь обратное.

В зале кто-то тихо хмыкнул.

— У меня вопросов больше нет, — кивнул Громов и отступил от кафедры.

Судья повернулся к Голубеву.

— Сторона попечителя имеет вопросы?

Адвокат Горчакова встал, нервно одёрнул сюртук.

— Профессор, ваш осмотр продолжался…

— Час и сорок минут, — мгновенно ответил Бехтерев, не дожидаясь окончания вопроса.

— Час и сорок минут, — повторил Голубев с лёгкой ноткой скепсиса. — Не находите ли вы сей срок недостаточным для заключения столь решительного, как полное отсутствие душевного расстройства?

— Нет, не нахожу.

— Однако же…

— Господин адвокат, — спокойно перебил Бехтерев, — длительность осмотра определяется его содержанием, а не часами. За час и сорок минут опытный врач способен вызвать у симулянта те противоречия, которые сразу его выдают, и пронаблюдать у действительно больного те устойчивые признаки, которые скрыть невозможно. Ни того ни другого у графини Оболенской я не обнаружил.

— Симулянтом, стало быть, вы её не считаете?

— Не считаю.

— А приходило ли вам в голову, что лицо, длительно содержавшееся в лечебнице, могло в самой этой лечебнице научиться производить впечатление здорового человека?

Бехтерев чуть наклонил голову к правому плечу, задумчиво посмотрел на собеседника:

— Приходило.

— И что же?

— Я учёл это обстоятельство и провёл проверку особо. Извольте: я задаю просительнице ряд вопросов, рассчитанных на быструю реакцию, не оставляющую времени для обдумывания. Среди простых есть и каверзные, в том числе и нарочито бессмысленные. Здоровый ум на бессмысленный вопрос отвечает или удивлением, или отказом. Безумный встраивает его в свои навязчивые представления. Симулянт пытается угадать, какой ответ от него ждут, и почти всегда промахивается. Графиня Оболенская на бессмысленные вопросы отвечала, что они бессмысленны, и спрашивала, к чему они заданы. Это, господин адвокат, ответ здорового человека.

Голубев пожевал губами, выбирая, куда ударить.

— Профессор, не считаете ли вы, что страх, испытываемый просительницей перед попечителем, то есть её родным дядей, сам по себе указывает на болезненную подозрительность?

— Не считаю.

— Отчего же?

— Оттого что в психиатрии различают подозрительность болезненную и здравую. Первая возникает у душевнобольного на пустом месте, без всякой причины извне; пациент сам в себе её рождает и сам же подкрепляет. Вторая возникает у человека здорового, когда вокруг него действительно происходит что-то опасное. Я с обеими сталкивался не раз и знаю, как их различать. У графини Оболенской я наблюдал второй вариант. Её подозрения опираются на факты, а не на фантазии. С точки зрения науки — это признак здорового ума, а не больного.

Голубев попробовал зайти иначе.

— Вы в сентябре сего года назначенный на кафедру. Ваша осторожность как нового лица, надо думать, особенно велика?

Намёк был понятен: молод, не оперился, дорожит репутацией, а потому подписался на удобный вывод. Бехтерев слегка улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Господин адвокат, нынешняя кафедра — десятая в моей научной жизни, а не первая. До назначения в академию я заведовал кафедрой в Казани; имел честь познакомиться с постановкой клинического дела у Вестфаля в Берлине и у Шарко в Париже, работал в Лейпциге, в том числе у Флексига, и посетил семинары Вундта по экспериментальной психологии. Моя осторожность, благодарение Богу, давно подкреплена опытом.