Книга Фрейлина. Путь домой, страница 85 – Тамара Шатохина

Он слушал меня внимательно, выглядел чуть лучше и зрачки-предатели говорили о том, что сильных болей сейчас нет. Кивнул задумчиво...

— Я уеду завтра, в Бадене уже должна ждать партия двуствольных штуцеров, закупил их как раз во Франции и за свой кошт, хочу вооружить охотников полка.

— Охотников… это — стрелков?

— Стрелков, пластунов.

— Расскажи… там очень страшно? — попросила я, — горцы жестоки.

— Жестокость? — задумался он, — горцы люди чести, Тая… своеобразной, но воюют они по строгим правилам, защищая свой жизненный уклад. Он враждебен и чужд нашему, но так уж сложилось — набеги и грабежи важная часть их культуры и обычаев. Это задевает имперские интересы, но для них только так и возможно — набеги способ показать свою удаль и молодечество.

— А еще способ увеличить достаток, — присела я рядом, неотрывно глядя на каминный огонь — и правда на пламя можно смотреть бесконечно.

Переодеваться в домашнее было лень, да и разговор не хотелось прерывать. Но перчатки я сняла — неспеша, палец за пальцем. Нарушаю, не нарушаю... Он-то, скорее всего, просто прятал так свои шрамы, а я у себя дома. Дома можно.

— Верно. Джигит, проявивший удаль в удачных угонах скота и захвате невольников у соседних народов, в глазах своих считается авторитетным человеком. Они проводят жизнь на коне в постоянном риске, и вне набегов и походов уже не считают себя полноценными мужчинами. Но есть там люди, почитающие некий кодекс чести — «къонахалла», особенно в высоких, дворянских родах. И нет для тех, кто ему следует, ничего важнее этого. В чем честь для настоящего къонаха? Соблюдение норм дворянского этикета, кровная месть каждому, кто покусится на жизнь и честь членов рода… А еще люди чести не имеют права совершать набеги с целью наживы, им разрешается только защищать свою землю и народ.

— И они защищают ее от нас? Немного странно, знаешь ли… вместо того, чтобы всех привлечь к этому учению. Хотя чем они будут жить, если придется прекратить набеги? Похоже на лицемерие, тебе не кажется? Нет, Саша... в моем понимании смелость еще не есть честь, — прошептала я.

— Горцев смелостью не удивить, но къонахом ты станешь лишь тогда, когда в спорной ситуации в сердце побеждает милосердие. Человек чести никогда не причинит боли и страдания детям, бережно относится ко всему живому… Я знал там людей, которые, прежде чем срубить дерево, гладили его ствол и винились перед ним, как перед мыслящим существом, объясняли ему для какого полезного дела его потом используют — так их учили отцы… И закон гостеприимства для къонаха священен. Не сумевший защитить своего гостя обречен на позор и презрение. Поэтому жизнь и свобода гостя для него дороже собственной жизни. Нет, Тая — горцы не страшны, во многом они понятны, а в чем-то и достойны уважения, достойны быть друзьями, только нужно суметь убедить их, что ты друг. Или что ты сильнее по воле Аллаха.

— Ты обязательно сумеешь, — отвела я взгляд от каминного пламени, взглянув на будущего наместника на Кавказе, сумевшего в будущем пленить Шамиля и замирить горцев.

Он невесело кивнул.

— Плоха не жестокость — она может быть оправдана… плоха подлость. Я едва успел тогда из Польши к свадьбе Ольги Николаевны. Так случилось — был в Варшаве проездом и внял просьбе о помощи — там случилось очередное восстание, и я возглавил отряд в пятьсот казаков. И разбил их, Тая, отбросив в прусские границы — они заслужили эту кару и жестокость также. Там всегда ждешь нож в спину, там за честь почитают свой гонор. Когда-то они вырезали почти три тысячи русских душ… — сжал он пальцы в кулак, — подгадав время, когда шла пасхальная служба. Безоружных, женщин, детей — резали всех подряд. Суворов ответил подобным же образом. Никто не считал потом их жертв. Не только горцы — все мы жестоки. Война жестока, жизнь неласкова…