Книга Жизнь на грани фола, страница 68 – Александр Рыжов

Она взяла первый аккорд, проверила, хорошо ли звучит незнакомая гитара. Та звучала прекрасно и была не такой уж потертой, лак на ней сверкал — хоть на сцену выходи.

Анка запела — несмело и тихо, потом освоилась, голос окреп. Не смущали ее ни рокот автомобильных моторов, ни чужой говор вокруг, ни слушатели, собиравшиеся под стеной ратуши. Касаткин считал их: три… семь… десять… пятнадцать… на третьем десятке сбился со счета.

Такой многочисленной аудитории у Анки не было никогда. Пела она на русском, а слушали ее, если оценивать по внешнему виду и обрывкам разговоров, типично немецкие бюргеры. Они вряд ли понимали хоть слово из того, что она исполняла, но стояли как завороженные. Этот стиль, этот незнакомый язык, эта непривычная мелодика — все было им в новинку.

Анка пела свои песни. О мостах над Невой, о пауках, которым тесно в банке, о попугае, достающем из шапки счастливые трамвайные билеты, о белых собаках из кошмарных снов… Все это фантасмагорически переплеталось, собиралось в абстрактные нагромождения, как на полотнах Сальвадора Дали, и являло собою новую небывалую реальность. Ее невозможно увидеть, зато легко было почувствовать.

Под занавес Анка для разнообразия дополнила репертуар двумя песнями своего друга Мигеля, большого любителя классических рок-н-роллов, и даже на свой манер переиначила панковскую композицию Хряка. Все это тоже пошло на «ура», причем в буквальном смысле. Когда она закончила, раздались одобрительные выкрики. В картонную коробку посыпался град монет, кто-то бросал и купюры. Анка была ошеломлена, она молча отдала гитару владельцу и собиралась отойти в сторонку, но нищеброд в красочных отрепьях сбивчиво захрюкал, умоляя остаться.

Толпа разошлась, Касаткин поглядывал на коробку с кассовым сбором. Как бы намекнуть оборванцу, что по справедливости он должен поделиться заработанным… Если бы не Анка, сидел бы он со своими жалкими медяками, а тут вон какой улов! На глаз в коробке не меньше сотни марок, они бы согласились взять половину — этого наверняка с лихвой хватит на дорогу до Браунлаге.

Нищий собрал раскатившиеся по асфальту монетки, положил их к остальным, взял коробку и почтительно протянул ее Анке.

— Это мне? — изумилась она. — Всё?

Она попыталась договориться о разделе доходов в процентном соотношении, но оборванец извлек из-под своей рванины чистенький и аккуратный полиэтиленовый пакетик с символикой Ганновера, пересыпал туда содержимое коробки и вручил Анке со словами: «Браво, фройляйн! Фантастиш!»

Они разговорились. Оборванца звали Густавом, и был он вовсе не нищим. Работал в театре, мечтал о карьере певца, а в лохмотья рядился просто из озорства.

Он зазвал своих новых знакомых в кабачок, где они и просидели до утра за пивом и дружеской болтовней. Спешить было некуда — последний автобус на Браунлаге ушел вечером, а ждать в пивной намного приятнее, чем на вокзале.

Густав говорил безостановочно. Расспрашивал Анку, где она училась музыке, да как в России поживает рок-движение, какими направлениями оно представлено. Анка отдувалась как могла. Ее немецкий, хоть и удостоился когда-то учительской похвалы, не выходил за рамки школьной программы, и целые фразы в речи Густава она угадывала чисто интуитивно, но справлялась. Алексей видел, что общение захватило ее, она вела себя как на каком-нибудь ленинградском сейшене, совершенно забыв, что находится вдали от дома, в стране с другой культурой и социальной системой.