Книга Жизнь на грани фола, страница 50 – Александр Рыжов

На закате они явились пред очи Алены Марковны, вымотанные, грязные и с запутавшимися в волосах листьями. Добрейшая старушка всплеснула руками, ахнула и побежала растапливать баню, но Касаткин остановил ее:

— Баня подождет. Где тут у вас участковый?

— Участковый? — Она растерянно замигала. — Есть, но далече. Он у нас на восемь деревух один-единственный.

— И где он сейчас?

— Да кто ж его ведает… Може, в Мысовке, може, в Матросово… У нас в Причалах я его почитай с год как не видала.

Твою дивизию… Не учел Касаткин, что из тутошнего пошехонья связаться с правоохранителями будет затруднительно.

— А телефон? Есть у вас телефон в поселке?

— А как же! Есть. Тока не работает он. На прошлой неделе ветер налетел, провода порвал, так и не починили. Монтеров ждут, а их на район — одна бригада.

Да что ж за оказия! Куда ни ткни, везде у них недостача.

Касаткин, вне себя от негодования, поворотился к Анке.

— Едем в город! Ни черта нет в этой Тмутаракани!

Сгоряча и Алену Марковну, как патриотку края, обидел, и всех ее земляков. Впоследствии корил себя, но в тот момент не сумел сдержаться, накипело.

— Куда ж вы поедете на ночь глядя? — пробурчала старуха, насупясь. — Автобусы только завтра будут.

— Попутку поймаем! — хорохорился Алексей, не желая сдавать позиции. — Или из поселка кого-нибудь попросим. За десятку и ночью довезут!

— И-и-и, милай! Это тебе не Ленинград. Попутку вы до утра-то и прождете. Ночами у нас не ездят. И за десятку, и за две — никто не согласится.

— Почему?

— Впотьмах-то лоси на дорогу так и шлындают, так и шлындают. Один за одним. В прошлом месяце тракторист наш Пашка лосиху сбил, так его по судам затаскали за браконьерство.

Что поделаешь, заночевали опять в сарае на сене. Касаткин, даром что почти не спал прошлую ночь, в эту тоже глаз не сомкнул. Нервы звенели, как рельсы под колесами поезда. Время теряем, время! — долдонил себе, как будто в его силах было что-то изменить и исправить.

Анка тоже не спала. Они лежали на дырявом покрывале и вполголоса переговаривались, а в какой-то миг просто взяли и обнялись. Это вышло спонтанно, Касаткин Анку не провоцировал, она его тоже. Вот накатило что-то на обоих разом — и они уже не порознь, а воедино. Алексей нашел губами ее губы, поцеловал — вначале нежно, с опаской. Но видя, что она не зажимается, не отталкивает его, повел себя смелее. Руки зашарили по ее одежде, отыскивая пуговки и застежки. Движения становились все дерзостнее, намерения все очевиднее, но Анка, эта обидчивая гордячка, не возражала, а словно раскрывалась навстречу его ласкам.

И он понял, что она ждала этого часа — эмоции, копившиеся в ней в свете известных событий, превысили критическую массу, и срочно требовалось что-то позитивное. А что Алексей мог ей предложить, кроме своей любви? Да, сейчас он уже точно знал — это любовь. Такая большая и яркая, что и поэтам ее не описать в полной мере, и композиторам не воспеть, а уж простому смертному, как он сам, и сотой доли не выразить.

И стала эта ночь колдовством, а старухин сарайчик — алтарем священным, где вершилось действо, всеми боготворимое, но никем не познанное.

В одиннадцать утра они приехали в Калининград. Алексей прикорнул в автобусе у окошка — по дороге его разморило, но короткий обрывочный сон не принес облегчения. На автовокзале сошел, шатаясь, как пьяный, а черепушка гудела почище церковного колокола.