Книга Я уже бог. Книга #40, страница 80 – Сириус Дрейк

Кузнецов кивнул и обратился к Максимусу:

— До купола еще придется прогуляться, а я не собираюсь объяснять твоей жене, почему потерял вас на поле боя. Она меня не простит.

— И вправду, не простит, — подтвердил Максимус. — Прости. Мой поступок вышел глупым.

Михаил развернулся к черной горе купола.

— Юлий, заканчивайте здесь, а я побежал! Купол сам себя не разнесет!

Он снова окунулся в орду, и только детальки да жуки мелькнули следом.

Франция.

Париж.

Над крышами Парижа стоял дым. Эйфелева башня покосилась, ее верхушка рухнула на набережную и теперь торчала из Сены железным скелетом. Мосты горели. Лувр горел. Горело все, что вообще способно гореть в старом каменном городе. Зарево поднималось такое, что в Лионе люди выходили на улицы, думая, что наступил конец света. Они были не так уж далеки от истины.

Маршал Леклерк стоял на крыше чудом уцелевшего министерства и смотрел в полевой бинокль. На площади Согласия выстроилась армия, что еще оставалась у Франции. Тридцать тысяч солдат, две сотни боевых магов в экзоскелетах, артиллерия, дирижабли с подвешенными артефактными орудиями. Этих сил хватило бы, чтобы стереть с лица земли небольшое государство.

И к ним неторопливо шло одно-единственное существо.

Ребенок.

С виду ему было лет шесть, не больше. Босой, в коротких штанишках и рубашонке, светлые кудряшки, пухлые щеки. Он шел вприпрыжку и тащил за собой за веревочку игрушечную деревянную лошадку на колесиках. Колесики стучали по брусчатке. Стук разносился по всей площади, где не было ни единого звука: тридцать тысяч человек наблюдали за ним, затаив дыхание. Они видели, что вместо тени за ребенком по мостовой тянулась чернота — длинная, неровная, она тянулась за ним метров на двадцать и шевелилась сама по себе, как живая.

— Огонь, — тихо приказал маршал. И, прокашлявшись, рявкнул в рупор так, что заложило уши: — ОГОНЬ!!!

Площадь взорвалась. Двести магов ударили разом. Огонь, лед, камень, молнии, концентрированные потоки всех мыслимых техник обрушились на одну маленькую фигурку. Следом громыхнула артиллерия, а за ней с дирижаблей ударили из орудий. Каждая пушка била начинкой из метеоритных кристаллов. Площадь Согласия исчезла в стене пламени и пыли, какой не видели со времен Революции.

Леклерк опустил бинокль. Сорок лет в армии научили его одному: если по цели отработала вся группировка разом, от цели остается воронка. Любой устав это подтверждал.

Дым рассеивался долго. Когда он наконец осел, маршал снова поднял бинокль.

Ребенок стоял на том же месте. Лошадка тоже стояла. Ни единой царапины. Малыш с любопытством рассматривал собственную ладошку, на которой не было даже сажи, потом поднял голову и посмотрел прямо на крышу министерства.

Прямо в бинокль, прямо в глаза маршалу.

И улыбнулся ртом, в котором не хватало двух молочных зубов.

— Еще, — попросил он тоненьким голоском, и голос этот докатился до крыши, хотя кричать ребенок и не думал. — Мне понравилось. Сделайте бух еще раз!

Маршал Леклерк никогда ничего не боялся. Но сейчас он почувствовал, как по спине пробежал холодок, а вместе с холодком пришла очень простая и страшная мысль: они только что разрядили в эту тварь весь запас снарядов, а она решила, что с ней играют.

— Боже храни Францию, — пробормотал он и снова поднес рупор ко рту.