Книга Девочка с фермы и мажор, страница 191 – Елена Твардовская

— В тот день бабушка с дедушкой повезли нас на аттракционы. Мы весь день были в городе, приехали только вечером, вокруг уже были пожарные, скорая, полиция. И огонь. Много огня, — сказала она, и её голос был ровным, будто она рассказывала о чём-то, что случилось не с ней. — Родителей спасти не успели.

Глеб молчал. Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, потому что никакие слова не могли облегчить ту боль, которую она носила в себе столько лет.

— Я до сих пор помню этот огонь, — прошептала Ева. — Он был таким ярким. И таким горячим. Бабушка держала меня и Сёму за руки, дедушка рвался в дом, но его остановили, а я всё смотрела на огонь и ждала, что мама и папа сейчас выбегут, бросятся к нам. Но они не выбежали.

Она замолчала. И в этой тишине было столько всего, что Глеб не мог дышать.

— Причину пожара так и не установили, — добавила она. — Да никто и не разбирался. Я тогда ещё маленькой была, не помню всего, но точно знаю, как дедушка обивал все пороги полицейских участков, писал сотни заявлений. Он верил, что пожар не начался случайно, хотел найти виновных, но... Никому это не было нужно. Все твердили — несчастный случай, загорелась проводка или что-то вроде того. Несчастный случай, который унёс две жизни. Три, если считать бабушку. Она после этого сильно заболела, а потом и её не стало. В конце концов дедушка перестал пытаться добиться правды. Сосредоточился на нас с Сёмой.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Она никогда не плакала при нём.

— Иногда думаю, — призналась она. — Что, если бы мама уехала в Париж? Что, если бы дедушка не заставил её остаться? Что, если бы они успели выбраться из горящего дома? Но это не меняет того, что случилось.

— И теперь ты хочешь в Париж? — спросил он.

— Я хочу увидеть ту академию, — сказала она. — Хочу посидеть на набережной Сены, как когда-то мечтала мама. Хочу нарисовать что-нибудь — даже если у меня не получится. Просто... чтобы она знала. Где-то там, наверху.

Он притянул её к себе, обнял так крепко, как никогда раньше. Она уткнулась носом в его свитер, и он чувствовал, как дрожат её плечи — беззвучно, как умела только она.

— Мы поедем в Париж, — сказал он. — Обязательно. Я отвезу тебя.

— Обещаешь? — прошептала она.

— Обещаю, — он поцеловал её в макушку.

Они сидели на балконе, в кресле-качалке, укрытые одним пледом на двоих, и смотрели на огни ночной Москвы. И в этой тишине, в этом молчании, в этом обещании было что-то такое, что было сильнее любых слов.

— Глеб? — позвала она.

— М-м-м?

— Спасибо, что выслушал.

Она закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, которое держало её столько лет, наконец начало отпускать. Не исчезло. Не растаяло. Но стало чуть легче. Потому что теперь он знал. И не отвернулся. И не испугался. И это было важнее любого Парижа.

Звёзды мерцали, и где-то там, высоко-высоко, может быть, её мама смотрела на них и улыбалась. Ева хотела в это верить.

— Я люблю тебя, — сказал Глеб.

— Я тебя тоже, — ответила она.

И ночь укрыла их своим бархатным одеялом, а огни Москвы внизу всё так же мерцали, обещая, что завтра будет новый день. И, может быть, он будет лучше, чем вчера. А может быть, просто другим.

Они лежали в постели, и время, казалось, остановилось. Ева прижималась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — ровно, спокойно, уверенно. Её пальцы, ленивые, почти сонные, выводили узоры на его коже — круги, спирали, что-то похожее на лошадиные подковы. Глеб гладил её по волосам, и в этом движении было столько нежности, что у неё щемило сердце.