Книга Девочка с фермы и мажор, страница 178 – Елена Твардовская

Глеб тоже опешил и замер.

Ева держала в руках розочку, оставшуюся от бутылки, и смотрела на парней угрожающе.

— Да это же та ненормальная из клуба, она ещё тут раньше за баром стояла! — воскликнул один из них.

Парни наконец узнали её, и, ругаясь и обещая вернуться, выбежали из амбара, Глеб стоял посреди разгромленного зала, тяжело дыша. На его брови была кровь, костяшки пальцев — разбиты. Ева тоже продолжала стоять на месте.

— Идём, — сказала он, беря Еву за руку и аккуратно забирая из её рук остатки бутылки, чтобы она не поранилась. — Ты умница. Идём отсюда.

--

Сарай был тихим и тёмным, только луна светила в маленькое окошко, освещая тюки сена и старый деревянный стол, на котором Ева разложила аптечку. Она обрабатывала его раны — аккуратно, нежно, боясь причинить боль.

— Если честно, я думал, они тебя побьют! — раздался голос Сёмы, который каким-то чудом оказался здесь и теперь сидел на тюке сена, болтая ногами.

— О, ну спасибо, — усмехнулся Глеб, и его усмешка вышла кривой — из-за разбитой губы.

— Ты сильный, но эти парни наглухо отбитые! — Сёма говорил с таким жаром, будто сам участвовал в драке. — Они только и делают, что устраивают драки.

— Ты-то откуда знаешь? — спросила Ева, не поднимая головы.

— У Вовки брат рассказывал, — пояснил Сёма. — Ему от них постоянно попадает, он из-за этого в бар перестал ходить. Но ты молодец, что наподдал им! Будут знать, что есть кто-то, кто их не боится.

— Сёма, — раздался из дома голос дедушки, — иди спать!

— Всё, меня зовут, — Сёма спрыгнул с тюка. — Глеб, ты на ярмарку приедешь?

— Приеду, — ответил Глеб, и в его голосе была такая уверенность, что Сёма, довольно кивнув, выбежал из сарая.

Они остались одни. Ева стояла рядом, прижимая к его брови ватку, смоченную перекисью, и смотрела на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание.

— Спасибо, что заступился, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это было лучшее свидание.

— Ты издеваешься? — он усмехнулся. — Мы подрались, разбили полбара, и ты называешь это лучшим свиданием?

— Конечно, — она улыбнулась. — Поверь, в этом баре такое каждый вечер. Но ещё никто и не разу за меня не заступался. Приходилось справляться самой.

— Бутылки о голову разбивать? — усмехнулся Глеб.

— Что я только об их голову не разбивала, — ответила Ева, — Может, поэтому у них амнезия и они меня даже не сразу вспомнили.

Он смотрел на неё — на её глаза, голубые, как летнее небо, на её губы, которые чуть подрагивали от ночной прохлады, на её руки, такие нежные, такие заботливые. И чувствовал, как что-то внутри него замирает.

— Ев, — позвал он.

— Мм? — она не подняла головы, продолжая обрабатывать его раны.

— Я тебя люблю.

Она подняла глаза. В них отражался лунный свет, и они казались почти чёрными, глубокими, как озеро, в котором они купались той ночью.

— У тебя точно нет сотрясения? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.

— Почти уверен.

Она посмотрела ему в глаза — долго, серьёзно, так, будто искала там ответы на вопросы, которые боялась задать.

— Я тебя тоже, — сказала она, и слова эти, такие простые, такие важные, повисли в воздухе, как светлячки в летнюю ночь.

Он притянул её к себе, и она, осторожно, чтобы не задеть его раны, прижалась к его груди. Они остались в темноте, в сарае, пахнущем сеном и лошадьми, и луна светила им в окно, и где-то далеко пел соловей, и этот момент, такой тихий, такой мирный, был самым правильным в их жизни.