Книга Девочка с фермы и мажор, страница 164 – Елена Твардовская

Глеб улыбался, его глаза уже были полузакрыты, но в них светилось тёплое, довольное спокойствие. — Что? — тихо спросил он.

— Ничего, — ответила Ева, и её губы сами собой растянулись в улыбку, которую она не могла сдержать. — Просто… всё хорошо.

— Всё отлично, — поправил он, целуя её в плечо. — Спокойной ночи, девочка с фермы.

— Спокойной, мажор, — прошептала она в ответ, чувствуя, как тяжелеют веки.

Ещё пара невнятных фраз, и тишину комнаты нарушал лишь их ровный, синхронизировавшийся сон. Впервые за долгое время Ева засыпала без тяжёлых мыслей, без тревоги, просто убаюканная теплом чужого, но уже такого близкого тела.

В эту ночь они были только друг с другом. В эту ночь они наконец перестали играть. В эту ночь они стали настоящими.

Утро встретило их солнцем. Оно пробивалось сквозь щели в занавесках, ложилось золотыми полосами на пол, на разбросанную одежду, на сплетённые тела, которые не хотели отпускать друг друга. Где-то за окном пели птицы, и воздух, врывавшийся в приоткрытую форточку, пах лесом и влагой.

Ева открыла глаза первой. Она лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Его рука обнимала её за плечи, и он был таким тёплым, таким живым, таким... её. Она улыбнулась, сама себе, и этот момент, тихий, ничем не примечательный, показался ей самым счастливым в жизни.

— Ты чего не спишь? — голос Глеба, сонный, хрипловатый, прозвучал где-то над её макушкой.

— Смотрю на тебя, — ответила она, не поднимая головы.

— И что видишь?

— Человека, который готов был соблазнить меня, только чтобы не спать больше на неудобном диване.

Он усмехнулся, и его смех, низкий, вибрирующий, отозвался где-то в её груди.

— Ты меня раскусила.

— Правда? — она приподнялась на локте и посмотрела на него с хитрой улыбкой. — А я тебе верила.

Он потянулся к ней, и они поцеловались — неспешно, со вкусом, будто пробуя друг друга на ощупь, на память. В этом поцелуе не было вчерашней жадности, только нежность и обещание.

— Нам пора, — сказала она, отстраняясь. — Уже поздно.

— Не поздно, — он потянул её обратно.

— Глеб.

— Ева.

Она рассмеялась и выскользнула из его объятий, натягивая его футболку, которую достала из шкафа. Футболка была для неё огромной, доходила почти до колен, и он смотрел на неё — на её голые ноги, на растрёпанные волосы, на свою футболку, которая была на ней, — и чувствовал, что никогда не видел ничего более прекрасного.

— Ты меня добьёшь, — сказал он, откидываясь на подушку.

— Это входит в мои планы, — она подмигнула и скрылась в ванной.

--

Час спустя они уже ехали по трассе. Глеб был за рулём, в солнечных очках, спокойный, расслабленный, и его рука, лежавшая на рычаге переключения передач, время от времени касалась её колена. Ева смотрела в окно, на проплывающие мимо поля и перелески, и чувствовала, как уходит напряжение этих трёх дней, как что-то новое, светлое занимает его место.

Они молчали. Но это молчание было не тяжёлым, не напряжённым, а каким-то своим, уютным, как одеяло, в которое можно закутаться с головой.

— Как ты думаешь, — вдруг спросила Ева, — твоя семья не обидится, что мы уехали, не попрощавшись?

— Мы попрощались с мамой, — Глеб пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. — Этого достаточно.