Книга Доктор Пышка для Героя, страница 10 – Ольга Дашкова

близко, эта броня из профессионализма и строгости, эта привычка быть нужной всем и не

просить ничего для себя, это не рожденное. Это заработанное. Через что-то тяжелое.

Я понимаю это у меня своя броня. Другая по форме, одинаковая по назначению. Странно думать,

что мы с ней похожи.

Она — рыжая, пышная, живая, с горящими щеками, когда злится. Мне сорок два года, шрамы,

позывной вместо имени и привычка не верить никому дальше расстояния вытянутой руки.

Но внутри — похожи.

Оба умеем держаться, оба разучились просить о помощи. Оба давно живем в режиме, где нет

места слабости. Только она — в своих стенах. Я — в своих.

Закрываю глаза. И в последний момент перед сном, первый раз за три ночи, думаю не о

потолке, не о ребятах, не о боли в боку. Думаю о том, как она сказала: спи хоть

иногда, ты нужна живой — нет, это она мне сказала. А я ей.

И о том, что она не ответила. Просто кивнула и ушла. Но щеки у нее горели. Я — Лис. Я умею

замечать то, что люди не хотят показывать. И я видел: ей было не все равно.

Это, пожалуй, самое важное, что я узнал за эти три дня.

Прошла неделя.

За семь дней Тимофей Николаев превратился из тяжелого реанимационного пациента в головную

боль всего хирургического отделения.

Температура упала до нормы на четвертый день. На пятый он начал вставать, уже с моего

разрешения, аккуратно, с опорой. На шестой прошел по коридору до поста медсестры и обратно.

На седьмой я застала его у окна в конце коридора: стоял, смотрел на улицу, заложив руки за

спину, широкий и неуместно живой среди больничной бледности.

Не окликнула его тогда. Просто прошла мимо, сделав вид, что читаю карту в руках.

Утро восьмого дня началось штатно. Обход, перевязки, разбор с дежурной сменой. Я шла по

коридору с историями болезней под мышкой, на ходу дочитывая анализы Николаева — показатели

были хорошими, даже лучше, чем я рассчитывала. Его организм восстанавливался с той же

упрямой методичностью, с которой он вообще делал все.

У поста медсестры стоял Вершинин.

Лейтенант явно пришел не по делу. Он опирался локтем о стойку и что-то рассказывал Оле,

которая вежливо улыбалась, но то и дело поглядывала в мою сторону с выражением легкого

облегчения.

Когда Вершинин услышал мои шаги, он обернулся и просиял с той скоростью, которая бывает

только у очень молодых людей, еще не научившихся скрывать намерения.

— Марина Васильевна! Как раз хотел зайти к вам. У меня тут пациент с послеоперационными

болями, хотел проконсультироваться.

— Запись через ординаторскую, Вершинин. Оля запишет.

— Да я на две минуты, честно.

Он пошел следом, и я уже почти дошла до своего кабинета, когда боковым зрением поймала

движение. Дверь третьей палаты была открыта. Тимофей стоял в проеме, опираясь плечом о

косяк.

Камуфляжная футболка, спортивные штаны, ему вчера наконец принесли вещи. Руки скрещены на

груди, на лице было то самое выражение, которое я уже научилась читать: спокойное, холодное,

оценивающее.

Он смотрел на Вершинина.

Лейтенант что-то говорил мне про болевой синдром, но я уже слушала вполуха, потому что

атмосфера в коридоре изменилась. Оля за своей стойкой притихла и сделала вид, что очень

занята бумагами, а вот Вершинин еще не понял, что происходит.

— Николаев, — сказала, не поворачиваясь к нему, — вам нельзя стоять дольше десяти минут.