Онлайн книга «Доктор Пышка для Героя»
|
один раз, серьезно, лет в тридцать. Она ждала восемь месяцев, потом написала, что больше не может. Я ее понял. Даже не обиделся. После этого перестал пробовать. Маслова смотрит на меня не так, как смотрят обычно. Большинство людей, даже опытных, даже бывалых, смотрят на меня с осторожностью. Чувствуют что-то, что заставляет держать дистанцию. Я знаю, что от меня исходит что-то такое, чему нет точного названия. Не угроза, нет. Скорее, ощущение, что этот человек видит тебя насквозь и это не всегда приятно. Маслова смотрит в ответ. Прямо, без уклонения, без этой характерной паузы, когда человек решает, отвести взгляд или нет. Она не решает, она просто смотрит. Спокойно и очень точно, как хирург, который оценивает, что и как устроено внутри. Это выбивает у меня почву из-под ног. Я привык читать людей. Это мой инструмент, моя профессия, моя защита. Я вхожу в комнату и через две минуты знаю: этот врет, этот боится, этот хочет казаться важнее, чем есть. С Масловой у меня не получается. Она — прямая. До неудобства. Говорит то, что думает, делает то, что говорит. Не заигрывает, не притворяется, не ищет у меня одобрения. Когда я грублю, она не обижается и не отступает. Просто смотрит и отвечает в тон спокойно, точно, без лишнего. Я поймал себя на том, что специально грублю — проверяю. Ищу трещину, момент, когда она дрогнет или отступит. Не дрогнула ни разу. Ночью, когда она делала перевязку, лежал и слушал, как она двигается. Тихо, очень тихо — не шаги, а почти беззвучное перемещение. Руки у нее холодные сначала и быстро становятся теплыми — я это запомнил. И запомнил, как она коснулась бедра, придержала ногу, секундный жест, рабочий, и что-то во мне натянулось, как перед выстрелом. Не ожидал этого. Я думал — тело дало сбой. Три дня без движения, слабость, температура. Просто реакция. Но она ушла, и я еще долго лежал и думал о том, как пахнут ее волосы даже сквозь запах антисептика что-то теплое, едва уловимое, и злился на себя за то, что думаю об этом. Лис думает о запахе волос врача. Двадцать лет назад я бы сам себе не поверил. Ребята. Я думаю о них каждый час. Костя, Шевченко, Рябой — вышли ли они? Я не знаю, последнее, что я помню до потери сознания, что Костя тащил меня на себе, матерился вполголоса и говорил: держись, командир, я тебя не брошу. Держись. Я держался. Они вышли или нет — я узнаю, когда смогу позвонить. Мне пока не дают телефон — Маслова запретила, сказала: стресс влияет на заживление. Я мог бы поспорить. Но она посмотрела на меня так, что я не стал. Это тоже странно. Я спорю со всеми и всегда. Это моя натура, проверять, искать слабые места в любой позиции. Командиры терпели, подчиненные привыкли. А она — она смотрит, и я почему-то закрываю рот. Не потому что боюсь. Нет. Потому что чувствую, что она права. И она знает, что права. И спорить с человеком, который прав и знает об этом, пустая трата энергии. Даже Лис это понимает. Фонарь за окном мигнул и погас, видимо, перегорел. Палата стала совсем темной. Я лежу в темноте и думаю. Она сказала: была семья, больше нет. Сухо, коротко, как закрытую дверь показала — вот, видишь, здесь закрыто, не ходи. Я не пошел, но дверь запомнил. Кто-то причинил ей боль. Это очевидно даже без деталей. Вот это вот умение не подпускать |