Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 19 – Николь До

Потом вижу своё лицо. В зеркале. Утром. Красные глаза, синяки под глазами.

В воскресенье девочки уходят гулять с утра. Я слышу, как они перешёптываются в коридоре, как Лив спрашивает «мама спит?», а Эмма отвечает «не лезь». Они что-то замечают, но не лезут.

Эспен возится на кухне.

Я лежу, смотрю в потолок и думаю, как выпутаться из этого тупика.

Развестись. Это единственное, что приходит в голову. Уехать в Москву. Забрать девочек.

Но девочки не поедут. Я знаю. Они обожают папу. Для них он — идеал. Спокойный, заботливый, никогда не повышает голос. Даже когда они принесли двойку по математике, он просто сказал: «В следующий раз будет лучше». И они поверили. А я бы устроила скандал, потому что я не могу спокойно реагировать, когда переживаю за их будущее и за то, как им будет трудно без хорошего образования.

Здесь они не будут со мной. Они выберут его.

А я люблю их, я не могу оставить девочек.

Мысль об этом высасывает все силы.

Почти всё воскресенье провожу в комнате. Хотя обычно это наше время. Семейное. Мы любим кататься по стране, посещать необычные места или хотя бы приезжать в гостиничные дома, как их тут называют хютте, чтобы просто сменить обстановку.

Вечером я ложусь спать раньше обычного. Закрываю глаза и проваливаюсь в тяжёлое, липкое забытьё. Мне снится, что я плыву по фьорду. Вода ледяная, чёрная, но я не тону. Я просто плыву, и вокруг никого нет.

Просыпаюсь от того, что кто-то говорит на кухне. Голоса. Эспен и девочки.

— ...мама устала, — это Эспен. Голос ровный, спокойный, как обычно. — Не трогайте её. Пусть поспит.

— А завтрак? — Лив.

— Я сделаю.

— Ты не умеешь делать блины, — Эмма.

— Сделаю овсянку.

— Овсянку мы сами можем.

— Тогда сделайте овсянку. И не шумите.

Шаги по коридору. Дверь спальни приоткрыта. Я вижу полоску света из коридора. Эспен заглядывает внутрь. Смотрит на меня. Долго стоит у порога и смотрит. А я притворяюсь спящей. Дышу ровно, не двигаюсь. Но сердце колотится как бешеное.

Он вздыхает. Закрывает дверь.

Я слышу, как он уходит на работу. Шаги в прихожей, звук застёгиваемой куртки, щелчок замка. Потом девочки собираются в школу. Они уже сами могут собраться. Взрослые. Одеваются, что-то обсуждают, смеются над чем-то своим.

— Мам, мы ушли! — кричит Лив из коридора.

Я молчу. Притворяюсь, что всё ещё сплю.

— Мама спит, — говорит Эмма. — Пойдём.

Дверь хлопает. Тишина.

Настоящая. Глубокая. Такая, что звенит в ушах.

Я лежу ещё несколько минут. Потом сажусь в постели.

Голова кружится от резкой смены положения. Я не ела нормально со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего? Я уже не помню.

Натягиваю халат. Иду на кухню.

На столе — остывшая овсянка в кастрюле. Две тарелки грязные — девочки поели и ушли, не помыв за собой, а Эспен либо не ел, либо за собой убрал. Ведь он всегда за собой прибирает, на автомате. Третья чистая — для меня.

Я смотрю на эту тарелку и чувствую ком в горле. Эспен поставил. Даже когда мы в ссоре, он ставит для меня тарелку. Как будто ничего не случилось. Как будто я просто проспала, а не лежала и смотрела в потолок, решая, как жить дальше.

Ненавижу его за это. За его дурацкую тарелку.

Я завариваю кофе. Беру ноутбук, сажусь за стол, открываю браузер.

Пальцы сами набирают: «развод в Норвегии с иностранкой».