Книга Сводные. Против правил, страница 74 – Бэта Джейн

Макс усмехнулся, его рыжие брови поползли вверх, а в глазах загорелся тот самый, знакомый азарт охотника. — Наконец-то! А то скучно было по верхам плавать, как будто мы в аквапарке развлекаемся.

Лида

Жизнь медленно, но верно обретала новые, прочные очертания, как проявляющаяся фотография. Каждый день приносил что-то свое: новое ощущение в теле, новый предмет в нашем общем гнездышке. Мой живот уже был не просто намеком, а вполне заметным, округлым холмиком, который я невольно прикрывала рукой, когда задумывалась. Каждое утро я задерживала ладонь на нем, замирая в ожидании. И оно приходило — тихое, но настойчивое шевеление, похожее на трепет крыльев бабочки изнутри. Это было настоящее чудо, живое и ощутимое, которое затмевало все прошлые страхи, как солнце затмевает уличные фонари.

Макар пропадал на работе с Максом с утра до вечера, но возвращался не изможденным, а заряженным энергией. Усталость была здоровой, творческой. Его глаза горели, а рассказы о новых контрактах, о трудностях и победах их небольшой, но амбициозной фирмы звучали искренне, по-настоящему, без привычного высокомерия или скуки. Мы строили свою крепость. Не из денег отца, а из своего потраченного времени, своих нервов, своей веры друг в друга. Кирпичик за кирпичиком.

Но в стенах этой крепости зияла одна брешь. Молчание мамы. Оно тяготило меня, как незаживающая рана, которая ноет при смене погоды. Я винила себя каждый день. Винила за ее разрушенное счастье, за тот свет, что погас в ее глазах из-за нас. За свадьбу, которая не состоялась.

И вот, в один из относительно спокойных дней, набравшись смелости, словно перед прыжком с обрыва, я набрала ее номер. Трубку взяли только после пятого гудка, и в тишине на другом конце я услышала ее сдержанное дыхание. — Мама, это я, — прошептала я, сжимая телефон так, что пальцы побелели. — Давай встретимся? Пожалуйста! Хотя бы ненадолго.

Мы встретились в маленьком, уютном кафе с запахом свежей выпечки, всего в паре кварталов от нашего дома. Когда мама вошла, мое сердце упало. Она выглядела постаревшей на десять лет. На ее лице лежала печать усталости, а движения были натянуто-собранными, будто она боялась рассыпаться. Но когда ее взгляд скользнул по моему лицу, а затем опустился вниз, к моему животу, аккуратно вырисовывавшемуся под мягким свитером, вся ее напускная холодность растаяла, словно иней на стекле под утренним солнцем. Ее глаза округлились, наполнились влагой, в них смешались шок, боль и какая-то новая, хрупкая нежность.

— Лидочка… — она медленно подошла к столику, не сводя с меня глаз. — Это… это же…

— Да, мама, — я улыбнулась, и улыбка вышла кривой, потому что в горле стоял ком. — Скоро у тебя будет внук или внучка.

Она не села. Она просто опустилась передо мной на колени прямо на прохладный кафельный пол, не обращая внимания на удивленные взгляды других посетителей, и обняла меня за талию, прижавшись щекой к округлившемуся животу. Ее плечи затряслись от беззвучных, глубоких рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины души.

— Прости меня, дочка… Я была слепа, глуха… Я так боялась за тебя, что не увидела самого главного… Прости меня, родная…

В тот день мы просидели в кафе несколько часов, за двумя чашками давно остывшего чая. Мы плакали, смеялись сквозь слезы, говорили обо всем и ни о чем одновременно. С того дня мама стала частой и желанной гостьей в нашей квартире. Она привозила домашние пироги, от которых пахло детством, вязала крошечные, смешные пинетки, сидя на нашем диване, и часами могла рассказывать мне истории о моем собственном младенчестве. Ее присутствие наполняло дом тем самым теплом и уютом, которого так не хватало среди интерьера и панорамных окон.