Книга Любовь, страница 72 – Дино Буццати

— Значит, ты еще и участвуешь в оргиях, так? – с комом в горле уточнил Антонио.

— Так, да не так.

— Уверен, там со всех девиц сдирают одежду и…

— Иные девицы там сами сбрасывают одежду – причем, замечу, довольно знатных кровей. Есть на что посмотреть! Но я всегда держусь в сторонке. Знаешь, что я делаю там? Забиваюсь за стойку бара и мешаю коктейли. На этих бардаках я стараюсь даже не танцевать. Стою себе за стойкой, и никому меня оттуда не вытащить, даже если из-за этого меня на смех поднимут.

…Получались отдельные клочки некоего портрета, и Антонио никак не мог все их сложить воедино. Все это были черточки невеселые, убогие, даже грязные. Выходил, при должном размышлении, образ жалкий, приземленный, жадно цепляющийся за самые штампованные иллюзии, распространяемые пестрыми женскими журналами. Была ли в Лаиде доброта? Может, она слишком щедра ко всем? Горит ли в ее душе некий сокровенный свет? Чем больше Антонио изводил себя размышлениями, тем определеннее Лаида представала перед ним, как задача абсолютно неразрешимая. Растянувшись на кровати, Антонио долгими часами обозревал трещины в побелке на потолке – одну и вторую; обе они имели форму цифры 7 и были похожи одна на другую. На этих двух трещинах сосредоточивалась вся его одержимость, вся темная сила его страдания. Во время разглядывания этих двух тонких, неподвижных щелок над головой, имевших вид насмешливый и недоброжелательный, исполненных без малого философского значения, в его сознании проносились слова и жесты Лаиды, все оттенки выражения ее лица. В ушах его повторялось, слово в слово, сказанное ей – включая пустые «гм-м-м» и «ага-ага», все глупости и банальности, занятные байки и воспоминания о детстве. Все эти вещи, казалось, состояли между собою в заговоре – и имели цель представить ее, как девушку несчастную, жертву городского безумия, захлестывающего мужчин и женщин и, подобно едким желудочным сокам, варящего в себе без остатка. Боже мой, ну что в ней так привлекало Дориго? Почему он не мог без нее обойтись? Что она могла такого ему дать? И на первый взгляд все, как один, ответы – на поверхности: от Лаиды он получал лишь унижение и негатив. Следуя за ней, он шел навстречу собственной погибели.

И все же в этой гордой и бесстыдной девушке сияла красота, каковую он так и не смог до конца охарактеризовать для себя, – красота, отличная от красоты всех других девушек, подобных ей, что сидели и ждали, когда зазвонит телефон. Остальные, по сравнению с ней, были все равно что мертвые. В Лаиде жил город – решительный, самонадеянный, бесстыдный, гордый, наглый. В упадке духа и тела, среди неясных звуков и огней, в мрачной тени многоквартирных домов, среди стен из цемента и замазки, в безумном запустении, дух города рос в ней, подобно диковинному цветку.

День в доме Корсини. Лаида, совершенно голая, сидит на краю кровати и, глядя на себя в зеркало, поставленное на столик, поправляет брови пинцетом. Раздеваться, ходить голой по дому – все это не стоит ей никаких усилий. Ее нескромность до того категорична, что исключает всякое коварство. Антонио тоже голый. Сгорбившись на кровати позади нее, он нетерпеливо следит за ее работой. Прошло не менее получаса с тех пор, как Лаида начала процедуру. Двигаясь от центра к бокам, она выщипывает волоски один за другим, чтобы брови оставались хорошо расставленными; а затем шлифует края, делая их тонкими. Кто ее этому научил? Конечно, таким образом лоб кажется шире. Она всецело сосредоточена на своей задаче, и ей нет никакого дела до страдающего Антонио. Дело не в том, что он жаждет похоти, дело в том, что очень уж сильно его задевает ее равнодушие к нему.