Книга Рыжее проклятие Инквизиторов, страница 45 – Тина Солнечная

Его вторая ладонь легла мне на бедро, затем поднялась выше, под ткань платья, и я невольно раздвинула ноги, впуская его, приглашая. Он посмотрел на меня — долго, молча, так, будто хотел увидеть не только тело, но и душу.

— Такая красивая… — выдохнул он, и голос его дрогнул, будто срывался с края, теряя контроль.

Когда его пальцы скользнули внутрь, я сжалась, как струна, от резкого, мучительно приятного всплеска ощущений. Он двигался осторожно, ласково, но уверенно — изучал, пробовал, доводил до грани, знал, как заставить меня стонать и выгибаться в его руках.

А потом — тёпкое, влажное прикосновение его языка между моих широко раскрытых бедер, и я, задохнувшись, выгнулась ему навстречу, вжимая пальцы в мягкую подстилку, теряясь в ощущениях, в себе, в нём.

— Моя сладкая…

Шептал он, всасывая мой клитор, массируя своим языком, вырывая стоны удовольствия из моего рта, касаясь меня так искусно, так жадно, будто пытался раствориться во вкусе, в звуках, в моём безумии. Его язык действовал на меня сильнее любой магии, доводил до грани, за которую я готова была шагнуть с закрытыми глазами — лишь бы он не останавливался.

Я стонала, теряя контроль, сжимая в пальцах его волосы, вжимаясь в него, будто искала спасения в том, кто сам был огнём. А он не останавливался, не отводил губ, не отпускал меня ни на миг, пока я не задрожала вся — лёгкая, невесомая, податливая.

Он поднялся, взгляд потемнел, дыхание сбилось, губы были влажными и приоткрытыми. В нём больше не было сдержанности — только жажда. Не просто желания — потребности.

Он наклонился ко мне, поцеловал — жадно, глубоко, срывая остатки разума этим поцелуем, и я, дрожа, обвила его ногами, впуская без слов.

И в тот момент, когда он вошёл в меня, всё вокруг исчезло.

Никаких правил. Никаких клятв. Ни леса, ни магии, ни чужих ожиданий.

Каждое его движение было неспешным и точным, будто он знал ритм, на который отзывается моё тело, будто слышал ту самую песню, что пела внутри меня — рвано, срываясь, сбиваясь на стон.

Он двигался во мне, сливаясь, проникая глубже, чем просто в плоть — в саму суть, в душу, в ту часть, что годами пряталась за масками, чарами, стенами из недоверия. А теперь — рушилась, сгорала, тонула под его ласками.

Каждый толчок был не просто страстью — он был доказательством, что я жива. Что я могу чувствовать. Что в этом холодном, жестоком мире ещё может быть что-то, что не рвёт, а собирает меня заново.

Он шептал моё имя — глухо, с хрипотцой, как заклинание. А я отвечала прикосновениями, поцелуями, кожей, цепляясь за него, будто он был единственным, кто удерживает меня от падения в бездну.

Когда его дыхание стало резким, прерывистым, а движения — неистовыми, словно он пытался слиться со мной до последней капли себя, я уже знала, что будет дальше. Чувствовала, как по телу пробегает дрожь, как жар скапливается внизу живота, и, когда он с силой вжал меня в себя, освобождаясь, я выгнулась, сдавленно вскрикнула — и растворилась вместе с ним в этом безумии, в этом последнем, сладком миге.

А потом — тишина.

Дыхание, стучащее в ушах. Сердце, бьющееся в унисон. Его руки, сжавшие мою талию, и мои пальцы, зарывшиеся в его волосы.

Я не сразу заметила…

Как кожа на его груди засияла.

Слабый свет — голубоватый, мерцающий, живой. Метка.