Книга Рыжее проклятие Инквизиторов, страница 42 – Тина Солнечная

Это был сон?.. Или предупреждение?

Я больше не могла уснуть — каждый раз, когда веки тяжели, тьма приносила с собой крики ведьм и ощущение, будто я вдыхаю не воздух, а сырую землю. Я молча поднялась, накинула плащ и опустилась у угасающего очага, вцепившись в тепло последних углей, словно это могло защитить от пустоты внутри.

Сквозь щели в ставнях пробивался серый рассвет, а где-то там, в глубине леса, уже начинался ритуал — магия тянулась к кругу, ветви шептали, призывая меня стать той, кем я должна быть. Я знала, что должна выйти, встать на холодный камень, впустить магию и отдать её без остатка.

Но я не пойду.

Не после того, как лес больше не соединял, а пожирал. Он стал чужим, тёмным, жадным.

Я сидела, обхватив колени, чувствуя, как его зов перебирает струны души, заставляя дрожать. И всё же я понимала — мой отказ отзовётся эхом. Лес начнёт слабеть, защита даст трещину, и всё, от чего ведьмы скрывались веками, найдёт путь внутрь.

Я, ведьма Саэрского леса, сосуд и проводник, хранительница баланса — отказываюсь.

Имею ли я право?

Имею ли я право на страх?

На жизнь?

На то, чтобы сказать «нет», зная, что это может стоить чужой крови?

Я не знала ответа.

Я лишь сидела у очага, и смотрела, как гаснут последние языки пламени, будто вместе с ними угасает и моя принадлежность к этому миру.

Рассвет пришёл. Круг зовёт.

Но я остаюсь.

Остаюсь, потому что сейчас иначе не могу.

Остаюсь, потому что между жизнью, которую хотят выжечь из меня, и долгом, который жаждет меня убить, я выбираю себя.

Хотя бы на этот один, проклятый рассвет.

Двое суток не приходит никто.

Ни шагов под окнами, ни голосов, ни даже шороха, который можно было бы принять за приближение. Мир за стенами хижины словно замер — и я вместе с ним.

Я не выходила. Даже на порог. Даже пальцами не касалась земли.

Страх жил теперь во мне постоянно, как вторая кожа — липкий, тягучий, осторожный. Казалось, стоит мне ступить босыми ногами на почву, как лес услышит, как мгновенно протянет щупальца своих корней, нащупает пульс в моих венах, снова прижмётся ко мне, как жадный любовник, и начнёт пить, пить, пить…

Я не могла этого вынести снова.

Сутки пролетели в молчании, что гудело в ушах, словно звон. На вторые началось что-то иное — слабость, будто я забывала, как дышать. Тело ломило, внутри нарастал неясный зуд — как будто под кожей что-то тянулось к корням, к магии, к источнику, но встречало пустоту.

Связь. Она… рвётся.

Не сразу, не в один миг. А медленно, болезненно.

Тонкие, незримые нити, что соединяли меня с лесом, истончаются, хрустят, словно паутина на ветру. И вместе с этим «умираю» я сама — как будто меня становится всё меньше, и я растворяюсь.

Иногда я сижу у окна, пальцы сжаты в кулаки, взгляд впился в щель между досками.

Почему они не пришли?

Что решили ведьмы, когда я не вернулась?

Подумали ли, что меня схватили? Что я погибла? Или хуже — поняли, что я предала?

Это последнее страшило больше всего.

Предательница.

Та, что не вышла в круг.

Та, что не отдала силу, когда лес требовал.

Та, что поставила себя выше других.

А я всего лишь боялась умереть.

Всего лишь хотела остаться живой.

Но ведьмы не прощают таких «всего лишь».

И теперь я одна.

В хижине, где стены стали слишком тесными, воздух — горьким, а одиночество — почти физическим.