Книга Темные тропы, страница 130 – Джули Шэн

— Уведи Хару подальше, – обратился Дохён к Сонджу, не сводя с Токкэби взгляда.

Теперь Ильгун не прятался за человеческими чертами. Лицо, что когда-то казалось обманчиво прекрасным, искажалось при каждом движении. Оно раздваивалось, плавилось, снова собиралось. Глаза были чернее бездны, зрачки – без дна. Руки тянулись тенями, а на тонких пальцах были когти, острые, как ритуальные кинжалы. Под полупрозрачной кожей извивались сотни душ.

— Ты решил сразиться один? – с издёвкой спросил Ильгун.

— Меня хватит и одного, – ответил уверенно Дохён.

— Кан Дохён, – прошептал Ильгун, и голос его зашёлся эхом в каждом треснувшем камне. – Охотник, сын охотника. Ты принёс мне дары. И я покажу тебе падение вашего мира в благодарность за это.

И когда он улыбнулся, запах крови заполнил всё пространство.

Ильгун ринулся на Дохёна чёрным ястребом, и тот, успев заметить, как Сонджу оттаскивает Хару от тела Джуна, выхватил из внутреннего кармана пуджок, написанный своей кровью. Символы дрожали. Казалось, их дыхание слышно в воздухе.

Почва под ногами треснула, но Дохён не остановился. Склонив голову, он прошептал:

— Рассекающий ложь, покажи истинное лицо демона.

Он бросил пуджок.

Талисман сорвался с пальцев, пролетел, словно стрела, и с глухим тяжёлым шлепком впился в грудь Ильгуна. Миг – и вспышка. Символы на бумаге налились кровавым светом, и вся печать засияла, освещая тьму. До Дохёна донёсся запах жжёной плоти, обугленных иллюзий, погасших в древнем пламени лиц.

Ильгун закричал от ярости. От прежнего облика не осталось ничего человеческого.

Перед Дохёном стояло чудовище.

И у него было три лица.

Первое – лицо лжеца, с порванным, улыбающимся до ушей ртом. Второе – лицо ребёнка, бледное, безглазое, шепчущее утробными голосами. Третье – звериное, с омерзительной пастью, из которой капала густая чёрная слюна.

Когти превратились в крюки. Всё тело пульсировало тьмой. Вокруг кружились образы: поломанные судьбы, души, искажённые зеркала памяти.

— Ты лишь тень своего отца, – прохрипел Ильгун с презрением. – А я… я твоя мать. Я твоя боль. Я тот, кто жил в тебе всё это время.

Дохён медленно поднял кымганчжо, готовясь нанести удар, и символ на пуджоке вновь загорелся. Его рука подрагивала, но он не отводил взгляд от первородного мрака. Не позволял себе ни страха, ни сомнения.

— Тогда я сожгу в себе всё, что хоть как-то относится к тебе.

Он не чувствовал ног. Не чувствовал веса тела. Лишь один импульс гнал его вперёд, словно под кожей вместо крови текло острое, режущее желание не позволить злу «схлопнуть» их мир окончательно. Кымганчжо в его руке светился, символы на лезвии дрожали, вспыхивали, будто исполняли танец, забытый в веках. Дохён выдохнул и бросился вперёд.

— Чосаннимэ ирымыро нанын норыль кымханда!^[52] – выкрикнул он, вложив в заклинание душу.

Он двигался быстро, резкими выпадами, будто тело его стало одним целым с ветром, с пламенем, с древним знанием, что вело его род. Плечо – поворот. Вес перенёсся на правую ногу. Кымганчжо вспыхнул в дуге света, и лезвие рассекло пространство, устремляясь к сердцу твари.

Металл встретил плоть.

Ильгун взревел, и в рыке его был весь гнев мира духов, потревоженного человеком. Его тело выгнулось, будто что-то раздирало его изнутри. Печать на пуджоке вспыхнула во второй раз, но теперь ярче, чем прежде, ослепительно, как солнце, вырастающее из кровавого моря.