Книга Темные тропы, страница 113 – Джули Шэн

Сонджу тащила его, и Дохён пытался идти, но ноги не слушались, путались. Через какое-то время он уткнулся во что-то мягкое, но снова до боли знакомо пахнущее цветами, что распускаются по ночам. Тепло. Он медленно перевернулся, приоткрыл глаза и не узнал комнату. Кажется, он здесь был впервые, но от этих мыслей отвлекли пальцы, прикоснувшиеся к ранам. Дохён приподнял голову и, простонав, откинулся обратно. Футболка была разорвана, и перед Сонджу открылись свежие дымящиеся глубокие царапины: полосы, словно выжженные огнём, одна из них проходила прямо по рёбрам, и оттуда медленно струился чуть сизый тёмный дымок. Кровь собиралась в самой глубокой ране и стекала тонкими струйками вниз.

Движения Сонджу были точны и выверены: она спокойно разорвала остатки футболки, и ткань поддалась с тихим треском. Сонджу скользнула ладонями по коже Дохёна, и он вздрогнул, но не от боли, а от прикосновения, неожиданно такого родного и тёплого.

— Глупый мальчишка, – прошептала Сонджу, глянув на Дохёна укоризненно. – Что ты собирался доказать этим безумием?

Она опустила взгляд и вынула из мешочка на поясе свёрток. Дохён не видел, что было в нём, но Сонджу что-то высыпала себе на ладонь, зачерпнула каплю его крови и смешала с каким-то порошком. Затем она пальцами начертила тонкие узоры на коже его груди и боку, и линии эти запульсировали.

Слова Сонджу звучали еле слышно, как шелест сухих листьев под осенним ветром:

— Чансингун, духи чистой воли, прародители света, я прошу не исцеления, но силы: силы стоять, силы защищать…

Каждое слово отзывалось в теле Дохёна: холодок скользил по коже, сердце учащало биение, и в глубине ран вспыхивало пламя. Ему казалось, что огонь этот, взметнувшись вверх, выжигает его изнутри. Хотя, казалось бы, куда сильнее?

Сонджу осторожно приложила тыльную сторону ладони к его лбу, и жар от прикосновения мгновенно вспыхнул, обжигая раскалённым металлом. Дохён застонал, извернулся и уткнулся лбом в её колени, закрыв глаза и тяжело дыша: боль пронзала его тысячами острейших кинжалов, но благодаря ей Дохён чувствовал, что ещё жив.

Сонджу не спешила, её голос остался твёрдым и тихим:

— Тише, Дохён-а^[49], – произнесла она, впервые назвав его так ласково. Дохён замер, потому что этого обращения он не слышал уже много лет. – Сейчас станет легче, просто прими эту боль.

Он сглотнул, пальцы впились в одежду Сонджу, когда после её слов страдание усилилось. Дохён цеплялся за Сонджу, как утопающий – за соломинку. В ушах звенело, очертания комнаты расплывались перед глазами, но близость Сонджу, тепло её прикосновений держали его на плаву, не давая погрузиться в пучину отчаяния. Сонджу провела ладонью по его волосам, убирая прядь, упавшую на лицо, и Дохён почувствовал, как её ровное дыхание успокаивает.

— Она ушла с ним, – прошептал он, голос сорвался на хрип, как последний аккорд в мелодии боли.

Сонджу помолчала и прошептала в ответ:

— Просто прими это, не сопротивляйся. Спи, поговорим об этом завтра.

Незаметно боль отступила, в теле появилась лёгкость, в голове образовалась странная пустота. Но ему показалось, что Сонджу произнесла что-то ещё. Что-то похожее на «всё идёт своим чередом».

Свет в комнате был блёклым и бестелесным. Дохён прикрыл лицо рукой, чувствуя, как пульс в затылке разрывался жаром, словно тяжёлый молот вбивал раскалённый гвоздь в череп. Его тело, казалось, горело изнутри, и он не мог понять: это боль от вчерашней схватки или всё ещё не угасшая ярость, которая рвала его душу и не давала ни вдохнуть, ни выдохнуть нормально?