Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 55 – Юлий Люцифер

Мир не останавливался.

Это было и спасением, и оскорблением.

Тивен спал под прилавком.

Не на столе, не на лежанке, не в теплой комнате наверху. Под прилавком, где с трех сторон его закрывали доски, ящики и старый мешок с чистой ветошью. Я постелила туда две простыни, подложила под бок свернутое одеяло, поставила рядом чашку с водой, хлеб, миску жидкой каши и маленький пузырек с медовыми каплями, если проснется с болью в горле.

Он спал, сжимая чешую Далгира в кулаке.

Я не стала ее отнимать даже на время.

Всю ночь он возвращался из жара через простые вещи: хлеб рядом, дверь закрыта, руки без перчаток, никто не забрал чешую. Если убрать хотя бы одну из них, можно было сорвать все, что мы с таким трудом удержали.

Эррен сидел у двери.

Уже не на моем смешном детском табурете, а на низкой лавке, которую Остан принес из задней комнаты. Сидел прямо, с закрытыми глазами, но не спал. Драконы умели уходить в неподвижность так, что со стороны казались камнем. Только я видела, как время от времени у него дрогали пальцы.

На рассвете я все-таки позволила ему вымыть руки.

Не потому, что жалела. Потому что Тивен, проснувшись на несколько мгновений, увидел на его ладонях следы трав, моей крови и грязной воды. Мальчик смотрел на них долго, без ужаса, но с напряжением, будто решал, делает ли грязь чужие руки безопаснее чистых.

Потом спросил:

— Он мыл пол?

Я ответила:

— Да.

Тивен подумал и снова уснул.

Эррен после этого не произнес ни слова почти час.

Я убирала лавку.

Не полностью. Полностью после такой ночи не убирают. Чистота в лечебном месте не означает, что ничего не случилось. Она означает, что следующая больная рука не ляжет на старую кровь.

Я вылила грязную воду в задний слив, замочила ткани в зольном растворе, промыла иглы, закрыла банки, соскребла с края стола засохшую смолу. Доски под столом пришлось посыпать солью: там, где капал огонь Тивена, дерево потемнело мелкими точками.

Рута помогала молча, что само по себе говорило о серьезности положения. Обычно она сопровождала любое дело словами: про слабые спины мужчин, дорогие травы, глупых купцов, мокрые дрова и мою дурную привычку брать на себя больше, чем помещается в одной женщине. Сейчас только двигала ведра, подавала ткань и один раз, когда думала, что я не вижу, коснулась края прилавка так осторожно, словно проверяла, дышит ли ребенок.

Остан сменился с одним из людей Эррена у заднего двора, но ушел не дальше кухни Руты. Сказал, что проверит дорогу к складам. На самом деле пошел узнать, кто ночью видел серых и куда ушла карета Вирны. Он не произнес ее имя в лавке. Умный человек.

Я как раз промывала последнюю иглу, когда в дверь постучали.

Тивен под прилавком дернулся во сне.

Эррен открыл глаза сразу.

— Сидеть, — сказала я.

Он не спорил.

Я подошла к двери, но не открыла.

— Кто?

— Ярс, — донеслось снаружи. — Рута сказала, если я буду стучать ногой, она меня прибьет, а рукой нельзя.

— Один?

— Да. То есть нет. Со мной Марек. Но он стоит далеко, потому что у него лицо страшное.

За дверью возмущенно кашлянули.

Я отодвинула засов ровно настолько, чтобы открыть узкую щель. Ярс стоял на крыльце, в моей зеленой шали с дырой, с перевязанной рукой на груди и выражением мальчика, которому поручили важное дело и который уже пожалел, что согласился. За его спиной, действительно на расстоянии, маячил Марек. Кузнец смотрел на людей Драугара у конца улицы так, будто прикидывал, какой молот потребуется, чтобы сделать их полезнее.