Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 13 – Юлий Люцифер

— Не сегодня, — сказала я.

Она подумала.

— А завтра?

— Завтра тоже занята. Тебе надо будет пить горькое.

Мала сморщилась.

— Не хочу.

— Вот видишь. У тебя уже есть планы.

Она посмотрела на меня с сомнением, но воду допила.

Когда мать пришла, у нее дрожали губы. Она увидела, что дочь сидит, и едва не уронила принесенную корзинку. В корзинке были еще яйца, кусок сыра и маленькая тряпичная кукла, слишком старая для Малы и слишком бережно зашитая, чтобы быть ненужной.

— Не надо, — сказала я, когда женщина потянулась к сыру.

— Надо.

— У вас младший дома.

— Он ел у соседки. Возьмите.

Мы посмотрели друг на друга. Я взяла сыр. Не потому, что мне нужен был сыр. Потому что иногда человеку нужно заплатить, чтобы не чувствовать себя нищим перед чужой добротой.

— Завтра утром снова ко мне, — сказала я. — И ночью следите: если начнет хрипеть или губы посинеют — бегите сразу.

Женщина кивнула так часто, что я положила ей руку на плечо.

— Медленно. Вы меня услышали?

— Да.

— Тогда идите. И заверните ей ноги.

Они ушли почти в темноте. Мала сонно прижималась к матери, тряпичная кукла торчала из-под плаща, одна нога наружу. Я стояла у двери, пока они не свернули к верхним домам.

После этого лавка стала моей.

Наконец.

Я закрыла дверь на нижний засов, но верхний оставила открытым. В Медном Броде знали: если верхний засов не опущен, значит, целительница еще принимает тех, кто не дотянет до утра. Это правило появилось не сразу. В первый год ко мне стучали в любое время ради нарыва на пятке или головной боли после дешевого самогона. Потом Рута однажды вышла на улицу с половником и объяснила людям разницу между “помираю” и “потерплю до рассвета”.

С тех пор ночью стучали реже.

Я прибрала инструменты. Медные иглы сняла, промыла в спирте, разложила на ткани. Широкая игла, новая, купленная три года назад у молчаливого мастера с юга, все еще казалась чужой. Я привыкла к старому набору так, как привыкают к собственным костям. Тот браслет остался в Черном Кряже, на столе рядом с ложью.

Иногда я думала, что Харвик хранит его как доказательство.

Иногда — что выбросил.

Хуже всего было третье: что он отдал его кому-то другому, и мои иглы снова касались детской кожи, только уже в чужих руках.

Я закрыла ящик резче, чем собиралась.

На полке тихо звякнули банки.

— Тихо, — сказала я самой себе, не лавке.

Говорить с собой считалось дурной привычкой. Говорить со стенами — глупостью. Стены ничего не отвечали. Они держали полки, пропускали сырость и иногда трескались, если зимой я экономила на дровах. В этом была вся их магия.

Я проверила запасы: чернокорня осталось на два дня, дримницы — на один сильный сон, серебряной соли — почти пусто. Серое железо я не держала. Даже обломков. После Черного Кряжа один запах этого металла заставлял меня вспоминать обугленный лоскут в ладони.

Лоскут я сохранила.

Он лежал не в лавке, а в комнате наверху, под половицей у кровати. Пять лет. Маленький кусок ткани, завернутый в промасленную кожу. Первый след, который ни к чему не привел.

Я искала.

Сначала отчаянно. Потом осторожно. Потом почти без надежды, потому что надежда, как и лихорадка, если не сбить ее вовремя, сжигает изнутри. Я спрашивала у перевозчиков про закрытые ящики с холодной смолой. У торговцев — про серое железо. У пьяных стражников — про детей, которых везли без имен. Два раза меня били. Один раз пытались сдать людям Драугаров за награду. Трижды я находила следы, которые обрывались у воды, у сгоревшего склада, у могилы без имени.