Книга Викино лето, страница 43 – Леон Монтан

В танце их тела прижимались друг к другу, и Вика чувствовала его силу, его молодое, горячее дыхание, запах его кожи, смешанный с запахом костра. Это было другое ощущение, не такое глубокое и интимное, как в бане, но не менее мощное. Это было ощущение свободы, молодости, чистого, необузданного желания, которое теперь, после всего пережитого, она могла принять без страха, почти с вызовом. Его прикосновения, его взгляд – все это было новым, но в то же время удивительно знакомым, словно Лесной человек, дед Матвей и этот парень были лишь разными гранями одного и того же великого, вечного призыва, что теперь раздавался в ее душе. Она смеялась, танцевала, и в каждом ее движении, в каждом взгляде читалась пробудившаяся женщина, готовая принять этот мир во всей его полноте. Огонь костра отражался в ее глазах, делая их яркими и глубокими, а ветер трепал ее волосы, унося с собой все сомнения, оставляя лишь жаркое, пьянящее предвкушение. Ночь Купалы только начиналась.

Музыка и смех с поляны Купалы доносились до них приглушенно, словно эхо другого мира. Вика танцевала с парнем, которого звали Иваном, и чувствовала, как весь мир вокруг них кружится в безумном водовороте огня и страсти. Иван был сильным, его руки крепко обнимали ее талию, притягивая ближе, а его взгляд, горячий и дерзкий, проникал прямо в душу. В этом танце не было той тяжелой, обволакивающей неги, что была в бане с дедом Матвеем, но была иная сила – дикая, необузданная, молодая, бьющая через край. Его прикосновения были смелее, его улыбка – открытее, и Вика отвечала ему тем же, смеясь, глядя в его глаза, чувствуя, как ее тело отзывается на каждое его движение. Она забыла о Лесном человеке, о бабушкиных легендах, о вчерашнем дне. Была только эта ночь, этот огонь, этот танец и Иван.

Когда усталость начала подкрадываться, а костер догорал, превращаясь в тлеющие угли, Иван вдруг наклонился к ней. Его горячее дыхание коснулось ее уха, посылая волну мурашек по коже.

— Говорят, в эту ночь, всего раз в году, цветет папоротник, — прошептал он, его голос был низким, вкрадчивым. — Кто найдет его, тот будет счастлив всю жизнь. Пойдем, Вика? Поищем?

В его глазах горел озорной огонек, и Вика поняла, что речь идет не только о цветке папоротника. Это был призыв к приключению, к тайне, к чему-то, что могло быть куда более интимным, чем просто поиск мифического растения. Внутри нее что-то екнуло – голос благоразумия, страх перед неизвестностью, но гораздо сильнее было влечение к этой тайне, к Ивану, к самой ночи Купалы, которая шептала о безрассудстве и дерзости.

Она кивнула. Иван крепко взял ее за руку, и они, незаметно для остальных, скользнули в темноту ночного леса. За спиной остались шум и отблески догорающего костра, а впереди простиралась густая, непроглядная чаща, лишь изредка освещаемая лунным светом, пробивающимся сквозь плотную листву. Воздух в лесу был прохладным и влажным, напоенным ароматами мха, сырой земли и каких-то неизвестных ночных цветов, чей сладкий запах казался почти дурманящим.

Они шли медленно, их шаги были почти бесшумными по мягкой лесной подстилке. Рука Ивана, теплая и уверенная, крепко держала ее ладонь, и Вика чувствовала, как по ее руке пробегают электрические мурашки. Это было совсем другое ощущение, чем с дедом Матвеем. Здесь не было той тяжести опыта, той медленной, обволакивающей неги. Здесь была легкость, молодость, нервное, звенящее предвкушение, которое сжимало грудь и заставляло сердце биться чаще, отзываясь в кончиках пальцев.