Книга Королева на полставки, страница 29 – Леон Монтан

Нафанаил, который до этого парил под потолком, медленно опустился на пол. Его световое перо погасло.

— Фиксирую… резкое падение… производительности труда… до нуля, — прошептал он и замолчал, уронив голову на грудь.

Казалось, все было кончено. Титанический труд, гениальные идеи, споры до хрипоты — все это тонуло в липком, безвольном болоте чужой магии. Проект был парализован.

И тут раздался скрипучий, недовольный голос.

— Ишь, расселись, паразиты! Сиеста у них, что ли?

Единственным существом, на которое, казалось, не подействовала волна апатии, была баба Нина. Она стояла, подбоченившись, и с неодобрением оглядывала сцену массового безделья. Ее земная, пропитанная запахами укропа и нафталина аура была непробиваема для инфернальной хандры.

— А ну, встали! — прикрикнула она, но никто даже не пошевелился.

Она подошла к ближайшему черту, который сидел, обняв колени, и безучастно смотрел на недостроенную стену.

— Ты! Рогатый! Чего сидишь? У тебя вон тот камень криво лежит! На три миллиметра! Это что за халтура? Ты думаешь, я не вижу? У меня глаз-алмаз! Я кривизну забора за километр вижу!

Черт лениво моргнул.

Баба Нина не унималась. Она ткнула его пальцем в бок.

— И раствор у тебя жидкий! Как кисель! Разворовали цемент, поди? Знаю я вас, строителей! Все на сторону тащите! А потом дома рушатся! Ты хочешь, чтобы этот ваш ад развалился? А? Я на тебя жалобу напишу! Главному вашему!

Черт недовольно зарычал. Не яростно, как обычно, а раздраженно. Как человек, которого будят в шесть утра в выходной.

Бабка переключилась на другого.

— А ты, хвостатый! Пылищу развел! Кто так работает? Сначала смочить надо было! А теперь дыши тут вашими миазмами! У меня от вашей пыли рассада на подоконнике чахнет!

Она прошлась по всему замершему коллективу, как ураган. Она придиралась ко всему: к цвету обсидиана («слишком мрачный, депрессивный, надо было в цветочек»), к качеству бетона («пористый, на морозе треснет»), к рогам демонов («нечищеные, в перхоти»). Ее голос, пронзительный и неумолимый, сверлил мозг. Она не использовала магию. Она использовала нечто гораздо более древнее и мощное — силу бытового, мелочного, невыносимого занудства.

И это сработало.

Магия Бельфегора питалась апатией и безволием. Она не была рассчитана на противодействие. А баба Нина генерировала совершенно иную эмоцию — раздражение. Глухое, зудящее, нарастающее раздражение.

Черти начали шевелиться. Они рычали, но уже не от ярости, а от злости на эту невозможную старуху. Один из них не выдержал, вскочил, схватил плиту обсидиана и с силой впечатал ее в стену, лишь бы она замолчала.

— Во! — одобрила бабка. — Можешь, когда хочешь! Только шов подровняй, криворукий!

У другого черта задергался глаз. Он вскочил и принялся с остервенением месить раствор, бормоча под нос демонические проклятия.

Волна апатии разбивалась о скалу бабкиного характера. Раздражение перерастало в злость, злость — в привычную ярость. И вот уже вся бригада снова работала, но теперь их мотивировала не награда, а отчаянное желание сделать все идеально, чтобы эта невыносимая земная женщина наконец-то от них отстала.

Марго почувствовала, как к ней возвращаются силы. Липкий туман в голове рассеивался, уступая место ясному, холодному гневу. Она посмотрела на свою бабушку, которая теперь учила Лилит, как правильно подметать, «чтобы пыль столбом не стояла», и рассмеялась.