Книга О любви и страсти, страница 48 – Леон Монтан

И тогда он начал двигать пальцами. Медленно, методично, с той же сосредоточенностью, с какой, должно быть, работал на своем станке. Это не была ласка в привычном смысле. Это было исследование. Проверка на прочность. Измерение реакции. Каждое прикосновение, каждое движение было рассчитано на то, чтобы выжать из нее максимальный отклик при минимальном, почти незаметном со стороны, движении.

Карина потеряла счет времени. Она висела на его сильных руках, ее сознание расплывалось, превращаясь в поток чистых, нефильтрованных ощущений. Шершавость его кожи на ее самой нежной плоти. Горячее дыхание в ее волосах. Давление его тела сзади, твердое и неумолимое. И эти пальцы… эти умелые, безжалостные пальцы, которые знали, куда нажать, как коснуться, чтобы внутри нее вспыхнул огонь.

Каждый нервный узел, каждая скрытая точка отзывалась спазмом удовольствия, каждый ее сдавленный стон и непроизвольный толчок бедер в ответ на его пальцы, каждая новая волна дрожи — все это было словами, которыми они писали свою книгу страсти. Его движения не ускорялись, не переходили в хаотичную страсть. Они оставались такими же размеренными, как тиканье метронома. Надавить здесь. Совершить медленный полукруг там. Замереть, наблюдая за последствиями. Продолжить с новой, слегка измененной переменной — чуть больше давления, чуть иной угол.

«Тише,» — прошептал он ей в ухо, и это не было просьбой. Это была констатация факта, приказ, вплетенный в выдох. — «Они спят. Только ты и я это знаем. Только ты и я это чувствуем.»

Его слова вонзались в нее глубже пальцев. Весь мир свелся к пространству между его рукой и ее телом, к влажному шепоту кожи о кожу под приглушенный гул колес.

Он чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг его пальцев, пытаясь то принять, то изгнать вторжение. Это противоречие вызывало у него легкую улыбку. Он ответил на это медленным, неотвратимым движением, вводя еще один палец. Боль была острой, краткой, и тут же растворенной в новом, более глубоком приливе чего-то иного, от чего у нее потемнело в глазах.

«Как тебе книга,» — его голос был низким, вязким, как масло. — «Все еще интересно?»

Карина перестала пытаться заглушать звуки. Из ее горла вырывались короткие, обрывичные выдохи, похожие на всхлипы, ее сознание расщепилось. Одна часть, маленькая и испуганная, металась где-то в глубине, фиксируя детали: крошечную трещину в потолке вагона, ритмичный стук колес, запах пота и металла. Другая полностью растворилась в ощущениях, став ими. Она была этой болью, перетекающей в огонь. Была этой влажностью, этой дрожью, этим чувством раскалывающейся изнутри уязвимости.

Его свободная рука поднялась и обхватила ее горло. Не сжимая. Просто обхватила. Теплая, тяжелая ладонь легла на кадык, большой палец упирался в линию челюсти. Его движения пальцев внутри нее стали чуть быстрее, чуть жестче.

Ее тело, доведенное до предела этой безжалостной стимуляцией, взорвалось тихой, внутренней судорогой. Волна удовольствия прошла сквозь ее тело, выгнув спину и заставив пальцы ног судорожно впиться в пол. Звук, который она издала, был заглушен его ладонью у ее рта.

Он почувствовал это всем своим существом — мощную пульсацию, сжимающую его пальцы, мелкую дрожь каждой мышцы, которую он охватывал. Его лицо оставалось сосредоточенным, лишь легкая искорка чего-то первобытного и торжествующего мелькнула в глубине глаз.