Книга О любви и страсти, страница 46 – Леон Монтан

«Легкая», — пробормотал он ей в волосы, и это было не сравнение, а констатация другого факта. Ее хрупкости. Ее уязвимости в его руках.

Карина закинула голову назад, на его плечо. Глаза были закрыты. Она дышала часто и поверхностно, слушая, как ее собственное сердце колотится где-то в горле. Она подняла руку и накрыла его руку на своей груди своей ладонью . Это был жест не остановки, а соединения. Признания правил.

«А ты… тяжелый», — выдохнула она, и в голосе прозвучала не жалоба, а почти восхищение этой подавляющей, физической реальностью его.

Он хрипло усмехнулся, и смех прошел вибрацией по его груди в ее спину. «Привыкай. Мир тяжелый».

Его пальцы под ее ладонью наконец сжались. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала форму своей груди в его шершавой, не знающей пощады руке. Боль, острая и сладкая, смешалась с волной тепла, хлынувшей в низ живота. Она прошептала что-то нечленораздельное, имя или просто стон.

Дверь купе с лязгом дернулась. Они оба замерли, не разрывая контакта. Из тамбура донесся кашель и тяжелые шаги. Денис возвращался.

Сергей не отдернул руку. Он просто ослабил хватку, превратив жест обладания в нечто, что со стороны могло бы сойти за простое прикосновение. Но его другая рука осталась плотно обвитой вокруг ее талии, прижимая ее к себе.

Ключ звякнул в замке. Дверь открылась, впуская струю ледяного воздуха и фигуру Дениса. Он остановился на пороге, его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно все оценили. Его взгляд скользнул по фигуре Карины, сидящей на коленях у Сергея, по его руке, лежащей у нее на груди под ее же рукой. На его лице не отразилось ни удивления, ни осуждения. Прошла лишь тень какого-то древнего, усталого понимания. Он молча кивнул Сергею, прошел к своему месту, снял куртку и, отвернувшись к стене, лег, сделав вид, что сразу засыпает.

Ритуал молчаливого согласия был соблюден. Границы купе снова перерисовались. Теперь это была их территория, а Денис — всего лишь нейтральный наблюдатель, отведший взгляд.

Напряжение, сжавшееся на мгновение при звуке двери, не исчезло. Оно трансформировалось. Стало более приватным, более опасным из-за присутствия третьего лица. Шепот колес теперь казался навязчивым, как биение собственной крови в ушах.

Рука Сергея под ее ладонью снова пришла в движение. Теперь его пальцы не сжимали, а скользили. Большой палец нашел под тканью футболки выпуклость соска и начал водить по ней медленными, гипнотическими кругами. Через тонкий хлопок это было мучительно чувственно. Карина закусила губу, чтобы не застонать. Ее собственная рука бессильно лежала поверх его, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

Он наклонился к ее уху, и его губы почти коснулись мочки.

«Тихо», — прошептал он, и это было не просьбой, а приказом. Частью условий. — «Весь вагон спит».

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Ее тело было одним сплошным натянутым нервом. Каждое прикосновение его шершавых пальцев отзывалось огненной волной где-то глубоко внутри, сжимая низ живота горячими тисками. Она прижалась затылком к его плечу, глядя в потолок, по которому прыгали тени от пролетающих за окном редких огней.

Его другая рука, все еще обвивавшая ее талию, медленно поползла вниз. Ладонь легла плоско на низ ее живота, чуть выше линии джинсов. Давление было твердым, властным. Он держал ее так, как держат что-то хрупкое и ценное, что может выскользнуть. Пальцы этой руки начали барабанить по ее коже легкими, отстукивающими ритм движения поезда, постукиваниями. Это сводило с ума. Это было и лаской, и напоминанием о контроле.