Книга О любви и страсти, страница 45 – Леон Монтан

Он наклонил ее лицо к себе. Не для поцелуя в губы. Это было бы слишком лично, слишком интимно для этой мимолетной, железнодорожной связи. Его дыхание, пахнущее табаком и крепким чаем, обожгло ее кожу. Он прижался губами к ее виску, к месту, где пульсирует артерия. Это был не поцелуй, а скорее отметка, жест обладания, тихий и безжалостный. Его губы были сухие, жесткие.

«Глава…» — прошептал он ей в ухо, и его голос был густым, как смола, — «…пишется действием».

Его свободная рука, которая до этого лежала на коленях, наконец пришла в движение. Она скользнула к ее талии, под край футболки. Шершавые подушечки пальцев коснулись обнаженной кожи у нее на боку. Карина вздрогнула, как от удара током. Холодок страха смешался с волной жара, хлынувшей из глубины живота. Он не спешил. Его пальцы двигались по ее ребрам медленным, измерительным движением, будто считывая карту неизвестной территории. Каждый мозоль, каждый шрам на его руке оставлял на ее коже невидимый, пылающий след.

Он оттянул ее от себя, всего на несколько сантиметров, чтобы видеть ее лицо. Ее глаза были широко открыты, в них отражался тусклый свет ночника и его темная, сосредоточенная фигура. В них не было испуга. Было пьянящее, почти невыносимое ожидание.

«Ты не испугалась?» — спросил он, и в его голосе прозвучала тень удивления, даже уважения.

«Боюсь», — честно призналась она, и ее губы дрогнули в странной, нервной улыбке. — «Но это… часть сюжета».

«Какой конец у этого сюжета?»

«Пока не знаю. Пишем вместе».

Это, наконец, вывело из него что-то, похожее на улыбку. Уголок его рта дрогнул. «Дерзкая», — прошептал он, и это слово прозвучало как высшая похвала.

Его рука на ее боку усилила давление, мягко, но неотвратимо притягивая ее к себе. Она не сопротивлялась. Она позволила своему телу обмякнуть, податься вперед, пока ее грудь не прижалась к его мощной грудной клетке. Она чувствовала сквозь тонкую ткань рубахи жар его тела, биение его сердца — ровное, сильное, неспешное, в отличие от ее бешеной дрожи.

Его губы нашли ее шею. Он не целовал, он исследовал. Его зубы слегка задели кожу у ключицы — обещание, угроза, отметка. Она вскрикнула, коротко и глухо, и вцепилась пальцами в толстую ткань его рубахи на плечах. Мир сузился до размеров купе, до гула колес, до запаха его кожи и табака, до жгучего прикосновения его рук и губ.

Он поднял ее, легко, как перышко, несмотря на ее хрупкость. Не на верхнюю полку, где храпел Михаил. Он просто пересадил ее к себе на колени, развернув боком. Поза была одновременно и интимной, и сохраняющей дистанцию. Она сидела на нем, чувствуя под собой твердые мышцы его бедер, а его руки обвили ее талию, прижимая ее спину к своей груди.

Его подбородок уперся ей в макушку. Дыхание горячими струйками разливалось по ее волосам. Так они сидели, покачиваясь в такт движению поезда, в странном, почти недвижном объятии. Его руки лежали на ее животе, большие ладони полностью охватывая ее узкую талию, пальцы слегка впивались в плоть сквозь футболку. Это был не порыв, а утверждение. Констатация факта. Она — здесь. Он — здесь. И граница, что разделяла их миры — студенческий и вахтовый, утонченный и грубый, — на этом темном отрезке пути перестала существовать.

Одна из его рук начала движение. Медленно, с той же методичностью, с какой он, должно быть, собирал сложный инструмент, он провел ладонью от ее талии вверх, по ребрам, к нижнему краю ее груди. Он остановился там, не захватывая, не сжимая. Просто положил тяжелую, горячую руку на это хрупкое возвышение, позволяя ей чувствовать весь его вес, всю потенциальную силу.