Книга Семейные ценности, страница 70 – Арина Арская

Убираю руки от лица.

Смотрю на Настю в упор.

— Да, шалава. — Приближаю своё лицо к её. Вижу, как расширяются её зрачки, как на скулах проступает пятнистый румянец. — Да, связалась с чужим мужем. Но, моя дорогая, — прищуриваюсь, — я никого не насиловала.

Мой голос становится тише, но жёстче.

— Вот у меня, допустим, нет никаких вопросов к любовнице моего мужа. Никаких. Потому что у меня не с ней была семья. Не с ней был брак. Мне был нужен разговор и ответы от моего мужа. Как и тебе сейчас нужны ответы не от меня, а от Глеба.

Настю трясёт.

Она молчит. В немой злобе поджимает губы, и они становятся тонкой белой нитью. По её бешеному взгляду я понимаю: свои ответы она от Глеба получила, и ей эти ответы не понравились.

Она отступает на шаг. Потом на второй. Кулаки разжимаются, пальцы дрожат.

Похоже, он отказался бороться за Веснушку отказался. Отказался быть для Веснушки мужем. Отказался играть роль примерного мужа.

И меня это бесит.

Я обманулась. Я считала, что Глеб выберет остаться рядом с женой,ведь это привычная для него жизнь, понятная, накатанная, а он взял и устроил для всех нас катастрофу.

Я бы предпочла, чтобы он струсил. Чтобы продолжил играть для сына, для Веснушки, для родственников, для семьи роль приличного семьянина. Тогда и мне было бы жить намного проще.

— Бесстыжая шлюха, — цедит Настя.

На последнем слове повышает голос. С истеричным смешком отступает от меня и кричит во весь двор:

— Шлюха!

Я не шевелюсь.

— Да! — Она скидывает в мою сторону руку, указывает дрожащим пальцем. Смотрит на мою соседку, на мамочек, которые притихли на детской площадке, на дворника, замершего с метлой у угла дома, на окна, а потом опять на меня. — Она трахалась с чужим мужем и от чужого мужа родила! От моего мужа родила! От моего!

Голос срывается на визг.

— Таких, как ты, на позорных столбах вешать мало! — Она делает глубокий, судорожный вдох. Плечи напрягаются. А затем… плюёт мне в лицо.

Тёплая слюна попадает на скулу, чуть ниже правого глаза. Стекает по коже медленно и противно.

Во дворе тишина.

Достаю из кармана летней курточки платок. Белый, хлопковый, на уголке вышита ромашка. Терпеливо вытираю кожу. Складываю платок аккуратно, уголок к уголку. Прячу обратно в карман.

Поднимаю взгляд на Настю.

Её лицо искажено. Губы дрожат, глаза мокрые, но слёзы не текут. Они застыли где-то внутри.

— Легче стало? — спрашиваю без тени высокомерия и насмешки.

Она открывает рот. Закрывает.

— А ну пошла отсюда! — Из окна первого этажа выглядывает Алла Ивановна. Её короткие седые волосы торчат в разные стороны. — Чего разоралась-то? Спать не даёшь! Я сейчас выйду и на тебя, Масика, спущу!

В тот же миг в открытое окно между плечом Аллы Ивановны и рамой протискивается огромная морда алабая. Масик лениво, с предостережением низко гавкает и рычит.

Настя отступает.

Потом резко разворачивается и торопливо идёт прочь. Джинсы обтягивают худые бёдра, плечи втянуты в плечи, голова опущена. Она не оглядывается. Только ускоряет шаг, и её тень скользит по асфальту следом.

Я смотрю ей вслед, пока она не сворачивает за угол дома. Затем возвращаюсь к Марине Евгеньевне.

Сажусь рядом с ней на скамью.

Марина Евгеньевна задумчиво покачивает коляску. Максим внутри довольно агукает и тянет пухлые ручки к погремушке, подвешенной на дуге.