Книга Семейные ценности, страница 25 – Арина Арская

Кричу я уже не испуганно, а дико, от невыносимой рези.

Всю правую половину лица прожигает огнем. Жжение мгновенно растекается вглубь, к скуле, к глазнице, к виску.

Я закрываю лицо руками, спотыкаюсь о свои же ноги и с грохотом валюсь назад, приземляясь на пятую точку.

Слышу топот ног по деревянной лестнице. Через несколько секунд дверь с распахивается.

— Мам! Мама! Что случилось?!

Это Саша.

Рядом с ним белым пятном маячит перепуганная Мила. Она хочет подбежать ко мне, но я на адреналине зло отмахиваюсь от неё, отползаю в сторону.

Мои крики перерастают в громкие, захлебывающиеся всхлипы. Я чувствую, как лицо начинает опухать. Кожа под пальцами натягивается, становится горячей, чужой. Жжение углубляется и такое ощущение, что плавит уже скуловые кости и глазницу.

— Мама, мама! — Саша хватает меня за предплечья, пытается оторвать мои руки от лица. — Дай посмотрю! Что случилось?!

Я отбиваюсь от него локтями. В отчаянии и верещу сквозь слезы, уже не контролируя ни свои движения, ни поток яростных слов. Вся желчь, что копилась эти два дня, выплескивается наружу вперемешку с болью и страхом:

— Я ненавижу это место! Ненавижу!

Саша замирает. Его руки на моих плечах каменеют.

— Я ненавижу этот дом! — вырывается из меня истеричный, срывающийся на визг поток. — Я ненавижу эту дачу! Мне тут не нравится! Мне тут ничего не нравится! Эти дурацкие пироги! Эти дурацкие насекомые! Это... это тупая корова Рита! Этот вечно орущий Максим! Эти мерзкие петухи по утрам! Собаки! Эта вонь навозная! Эта кошка!

— Мам…

— Мне тут не место!

Я резко замолкаю. Собственный голос эхом отдается от стен и затихает.

Саша и Мила надо мной молчат. Тяжело дышу.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, убираю трясущиеся ладони от лица. Сначала смотрю на ошарашенного Сашу. Он бледный и разочарованный.

В его взгляде я читаю уже не страх за меня, а стыд. Я всхлипываю.

Потом перевожу взгляд на Милу. Она стоит, не моргая, и в её огромных добрых глазах застыли слезы, но плачет она не от сочувствия ко мне.

Это дикое, горькое, почти детское разочарование, а потом я понимаю, что в дверях, за спинами детей, застыла Рита.

Я растерянно икаю от испуга. Воздух застревает в горле. Неужели она всё слышала?

Она стоит, опершись плечом о дверной косяк. В одной руке крепко сжимает кухонное полотенце с дурацким вышитым петушком. Она медленно, каким-то будничным движением, закидывает его на плечо, поправляя край. Её светлые волосы выбились из пучка, на щеке — легкий мазок муки.

Она немного щурится, глядя на меня сверху вниз. Спокойно и без тени обиды или злости. Как врач-психиатр смотрит на истеричного пациента.

В детской, начинает хныкать Максим. Мои крики бы разбудили и мёртвого.

— Помоги маме, — обращается Рита к Саше тихим, но твердым голосом. В нем нет ни дрожи, ни надрыва. Только усталая команда. — Отведи её на кухню. Я сейчас достану аптечку. Её укусила оса.

Мила стоит, не моргает, и продолжает в диком разочаровании смотреть на меня. Саша тоже не двигается, поэтому Рита немного повышает голос. Ровно настолько, чтобы привести его в чувство:

— Саша! Отведи маму на кухню. Сейчас мы накормим ее супрастином, и всё пройдёт. Ничего страшного. Бывает, мы же за городом, а тут полно всякой живности.

Затем она медленно, всё так же не теряя достоинства, разворачивается и скрывается в полумраке коридора. Её босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу.