Книга Семейные ценности, страница 23 – Арина Арская

Никита подаётся вперёд. Кресло скрипит под ним. Его глаза загораются азартом охотника, который почуял добычу.

— Ну, раз уж ты знаешь про моего приятеля в кружевах, — он щурится, — то поделись и ты. О своём... тайном и сердечном.

Я смотрю на него. На его самодовольную рожу, на капельки пота на лбу, на расстёгнутую рубашку. Ох, как мне нравится эта игра.

Не зря старший брат называл меня самым хитрожопым из всех трёх братьев и говорил моим друзьям, что я тихушник, которого нельзя недооценивать. И я, пожалуй, с ним соглашусь.

— Дай угадаю, — Никита хмыкает и отпивает из бутылки тёплое пиво, — ты любишь милых девочек? Скромниц? И желательно девственниц?

Он улыбается шире. Ждёт, что я сольюсь, начну оправдываться или отшучиваться.

Я медленно поднимаюсь с кресла. Доски под ногами нагреты Подхожу к грилю. Беру сетки с рыбой, оглядываю. Румяная корочка, лопающиеся пузырьки жира, запах такой, что слюна скапливается во рту.

Рыба готова.

Раскрываю сетки. Аккуратно, лопаткой, перекладываю ароматные тушки на керамические тарелки. Сок капает на угли, шипит, взвивается облачко пара.

Я оглядываюсь на Никиту через плечо. Он смотрит на меня во все глаза и ждёт моей правды. Я ему спокойно улыбаюсь и говорю:

— Меня сейчас заклинило на замужней даме.

* Настя *

— Тут такая скука, — устало шепчу я в трубку. Оглядываюсь на плотно закрытую дверь гостевой спальни. — А нам тут еще быть два дня. Целых два дня, Кать!

Выхожу на солнечный небольшой деревянный балкон. Перила теплые, шершавые, нагретые полуденным солнцем.

Лак на них потрескался мелкой паутиной, и в эти трещинки набилась темная пыль.

Я провожу по дереву ногтем, счищая хлопья старого лака, и брезгливо морщусь.

Недовольно смотрю на этот хваленый яблоневый сад. Справа качели — грубые, веревочные, с неструганой доской. Слева — грядки с клубникой, прикрытые сеткой от птиц.

Раздражённо отмахиваюсь от крупной мухи, что настырно жужжит прямо над ухом. Противный, вибрирующий звук бьет по натянутым нервам.

— Что? Неужели все настолько плохо? — раздается в динамике голос моей подруги Кати.

Она там, в городе, наверное, сидит в прохладном спа-салоне, а я тут задыхаюсь.

— Ну, я не скажу, чтобы прям плохо... — вздыхаю я и опускаюсь в кресло-качалку. Плетеное, с милой подушкой в мелкий цветочек. Сиденье неудобное, слишком глубокое. Я ерзаю, пытаясь устроиться так, чтобы не помять льняной сарафан.

Муха снова зудит над ухом, и я делаю резкий взмах рукой.

— Ну, тут так всё... просто. Понимаешь?

Я на секунду поджимаю губы. Язык так и чешется сказать правду, но я сдерживаюсь, пытаясь облечь свое презрение в форму светской беседы.

— Знаешь, Рита — женщина вроде неплохая, — цежу я сквозь зубы, наблюдая, как внизу, по дорожке, усыпанной гравием, пробегает соседская белая кошка.

Хвостатая будто чувствует мой взгляд. Останавливается, оглядывается и поднимает морду, а затем… затем она открывает пасть, прижимает уши и шипит на меня.

— Рита такая милая, хозяйственная... такая вся мягенькая, улыбчивая. Хорошо готовит… На кухне порядок…

Я делаю паузу и выдыхаю то, что вертится на языке с самого обеда:

— Я бы от такой домработницы не отказалась.

Тихо смеюсь, прикрывая рот ладонью.

— Да вот как домработница или как кухарка ей бы цены не было, — продолжаю я, чуть раскачиваясь в кресле. Оно противно скрипит. — Но она ведь будет тёщей моему сыну, Кать. Понимаешь? Не домработницей, а роднёй. И это… ну, это просто другой уровень социальной ответственности.