Книга Ловушка для сверчков, страница 52 – Владимир Медведев

Народ безмолвствовал. Откликнулась Ольга:

— Кирилл Максимович, он не со зла ляпнул и не от дурости даже, а от страха…

Она не Петрушу оправдывала, а убеждала меня, что сверчки любят меня и полностью доверяют. Тогда и они опомнились:

— Кирилл Максимович, да мы…

— Вы Петьку, злодея, не слушайте…

Я прикрикнул на них:

— Хватит! Что это за представление на людях?!

Замолчали. Слава богу, подоспела Марта Рудольфовна:

— Идите за мной. Покажу, где вы будете ночевать.

Мужчинам отвели под ночлег тренажерный зал, где на полу разложили маты.

— Если каждому дать по матрасу, это сколько же полезной площади зря пропадет, – сказала Марта Рудольфовна. – Пусть валетиком спят.

Старик Калачев занял беговую дорожку. Ухватил один из матрасов за край и потащил его по полу, как муравей, волокущий огромную плоскую сине-белую полосатую личинку. Петруша бросился помогать:

— Василий Иванович, дай подсоблю. Куда нести?

Изгнанный на волю, он страшно суетился, чтобы вписаться назад.

— Тащи к беговой дорожке, – пропыхтел Старик. – На ней лягу.

— Разреши, я с тобой.

— Ночуй, – пропыхтел Старик.

Ему было все равно. Он не выделял никого из труппы.

Сеня по примеру Старика захотел лечь на возвышении и поволок матрас к гимнастической скамье. В театре ему был присвоен громкий титул «помощник режиссера», но его точнее было бы назвать «нянем» – он помогал сверчкам, когда те не могли самостоятельно дотянуться до выключателя, крана в душевой кабине и прочего в таком же роде. Принимать помощь от «больших» было бы для минималов унизительнее.

Я взял его в труппу за высокий рост – сто двадцать сантиметров. Подрасти Сеня всего лишь на пару сантиметров, он считался бы человеком нормального, хотя и очень малого роста. Сочинители норм сочли, что минималы – это люди ниже ста двадцати сантиметров. Таланта у Сени ни на грош, но и он выходит на сцену в качестве «кушать подано».

Эврипид

Мама положила на мой письменный стол конверт и спросила:

— От кого это, Константинушка?

Ненавижу это обращение, отражающее парадоксальное матушкино ко мне отношение: я вижусь ей взрослым и одновременно малым ребенком. Наверное, так всякая мать относится к своему дитяти, но у меня случай особый…

Я пожал плечами:

— Хоть убей, если знаю от кого…

Ясно, что не от Ирины. Последнее письмо от нее пришло пару дней назад. К тому же она вписывает адрес от руки, а конверты выбирает с каким-нибудь изысканным рисунком. Не знаю, где она такие находит. Мама покупает с цветочками, котиками или поздравлением с Восьмым марта. Ни от кого более бумажных писем я не получаю, если не считать официальных посланий от социальной службы и назойливых рекламок, которые мама, достав из почтового ящика, тут же выбрасывает в картонную коробку, поставленную в подъезде специально для этой цели. Издательства шлют мне отказы по оптоволокну. Кроме Ирины, друзей, скучающих по эпистолярной переписке в старинном духе, у меня нет. Все пишут в мессенджерах, где любую эпистолу можно уместить в пару фраз.

Вспыхнула надежда: журнал «Театр» избрал старомодный способ связи, чтобы придать торжественность известию о публикации моей драмы… Вспыхнула и угасла.

Не торопясь, я взял ножницы, разрезал конверт, извлек из него листок. Прочитал.

— Что пишут, Костенька? – спросила мама.