Книга Амурские волки, страница 88 – Коллектив авторов

— Через час на углу Большой, – быстро шепнул Балюшевич и вышел из передней, не ожидая ответа.

Он был убежден, он знал, что она будет в указанном месте. Девушка уже отдалась ему в этом мимолетном, внезапном поцелуе.

Когда он вошел обратно в кабинет, его лицо было спокойно, как всегда. Он достал папироску и, закурив ее, сел в кресло. Подали шампанское. Алехин налил бокал и, подавая один из них вставшему Балюшевичу, произнес:

— За совместную работу на пользу нам обоим. Залпом, до дна!

Увлеченные горячими объятиями, ни Балюшевич, ни дочь Алехина не заметили, что как раз в самый интересный момент в переднюю заглянул Василий Алексеевич. Голова его показалась только на один момент и скрылась. На губах у него показалась злая усмешка. Но Балюшевичу он и вида не показал, что был свидетелем его наскока. Да он, собственно, и не имел ничего против Балюшевича. У него на этот счет был свой особый взгляд, чисто волчий. Во всех подобных случаях он винил исключительно женщину. Что же касается мужчины, то, по его мнению, на то и щука в море, чтоб карась не дремал. Девица сама должна беречь себя. А если не уберегла, то и отвечает за все одна.

А с мужчины чего же взять?

Поэтому его расположение к Балюшевичу нисколько не уменьшилось. Он так же радушно проводил его, как и встретил. Но как только дверь затворилась за Балюшевичем, брови его нахмурились и в глазах блеснул жестокий огонек.

— Позвать ко мне Марфу! – крикнул он по направлению к жилым комнатам, где ютились обычно женщины, не выходя на парадную половину.

Девушка вошла в кабинет и остановилась у дверей.

— Иди за мной! – сурово сказал Алехин.

— Куда? – дрогнувшим голосом спросила девушка.

Она не видела добра в этом приглашении. Такие приглашения никогда не кончались добром. Дочерей Алехин приглашал только для внушений и наказаний. А поэтому, когда отец на ее вопрос ответил: «В спальню!» – сердце у нее совсем упало.

В спальне на гвозде висела тонкая плеть, которой Алехин жестоко расправлялся со своими домочадцами.

— Батюшка, за что? – взмолилась Марфа.

— Иди, не разговаривай! – ответил Алехин и пошел вперед.

Дочь покорно пошла за ним. В спальне он крепко запер дверь на ключ и, обернувшись к дочери, сказал:

— Ну, Марфа, целовалась ты сладко с Балюшевичем, а теперь тебя будет обнимать вот эта плетка.

Марфа побледнела и затряслась.

— Батюшка! Не буду, никогда не буду! Прости, родимый!

И она упала на колени. Отец злобно усмехнулся.

— Не будешь? Поздно спохватилась. Когда не будешь, тогда и разговор другой будет. А теперь снимай кофту.

— Батюшка, прости!

— Молчать! Ни слова! И чтобы я не слышал крику и визгу. Вот тебе платок! Заткни рот и пикнуть не смей. Крикнешь раз – десяток лишних получишь. Ну, живо!

И он бросил дочери платок и взял в руки плетку. Дочь больше не произнесла ни звука. Она сбросила кофточку и вцепилась зубами в платок, прижав руки в груди.

Плетка свистнула и опустилась через круглое плечо на белую, как молоко, спину. Девушка вздрогнула, но не издала ни звука. Через плечо по спине протянулся багрово-красный рубец. Плеть поднялась еще и еще. Алехин бил не торопясь, как палач, методично, размеренно. Девушка только вздрагивала после каждого удара и все крепче и крепче сжимала зубами платок. Спина и плечи ее превратились в сплошной кровоподтек. Но она по-прежнему не издавала ни звука. И лицо ее выражало не страдание или раскаяние, а злость, упрямство, ожесточение. После пятнадцатого удара старик повесил плеть на гвоздь и, не взглянув на истерзанную дочь, вышел.