Книга Белые розы Равенсберга, страница 64 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Дома граф Эрленштайн тут же удалился к себе, так как, по-видимому, очень устал, и попросил только что-нибудь перекусить. Зигрид тоже тотчас поднялась, ничего не захватив, в свою спальню, а Ирис пару часов помечтала одна в своей уютной девичьей комнатке. Потом она тоже отправилась наверх – тихо, очень тихо, чтобы не разбудить Зигрид, и как же она была испугана, застав сестру в свой спальне, бледную и с тем же мрачным, почти ненавидящим взором, как и предыдущей ночью.

— Наконец-то! – сказала она, вставая. – Я уж боялась, что ты и вовсе не явишься.

— А я думала, ты давно спишь.

Зигрид подняла руку, как будто желая отсечь все дальнейшие слова, и подошла к Ирис близко, так близко, что та почувствовала ее тяжелое дыхание на своем лице.

— Тебе нечего мне сказать? – спросила она тихо и настороженно.

Но Ирис с содроганием подумала о прошлой ночи.

— Нечего, – ответила она.

Тогда Зигрид резко отвернулась и без «доброй ночи» отправилась к себе. Ирис же тихонько задвинула защелку на двери между их комнатами, замкнула другую дверь, которая вела в коридор, и только тогда смогла вздохнуть свободно и опустилась на кровать, словно освободившись от неопределенного, но невыносимого страха.

На следующее утро от Саши принесли записку: она предлагала сестрам Эрленштайн съездить с ней в Сан-Марко, чтобы увидеть фрески Беато Анджелико. Борис был занят покупкой лошадей с мисс Грант – об этом Саша предусмотрительно их уведомила. Ирис, сославшись на головную боль, попросила разрешения остаться дома, – в действительности она была не в состоянии сегодня наслаждаться шедеврами благочестивого монаха, сегодня, когда через несколько часов все должно было решиться! Зигрид же приняла Сашино приглашение, хотя ее не слишком занимало искусство старых флорентийцев… Возможно, ее вдохновила Сашина приписка-постскриптум, которую она скрыла от сестры: «Надеюсь, нам составит компанию дядя Хохвальд». Около десяти часов Зигрид покинула дом, чтобы отправиться к вилле Кризопрасов, а Ирис взяла скрипку и пошла наверх, чтобы не потревожить музыкой отца.

Пока она водила смычком по струнам, биение ее сердца улеглось, и на нее вновь снизошел истинный покой. Смычок, как всегда, охотно следовал за ее мечтами и мыслями и воплощал их в дрожащих золотых звуках, отражая движение ее чистой души, ее только что проснувшегося юного сердца в милых, простых, целомудренных образах. И в этом громком и красноречивом, но только ей понятном диалоге она утратила счет времени, так что даже не заметила, как оно – в других случаях тяжелое на крыло – скользило на волнах звука. Зачем ей волноваться? Разве не прекраснейший мужчина ищет ее руки? Разве не будет ее отец горд, что его маленькая дочь, его солнышко стала желанной для такогочеловека?

Она счастливо улыбнулась этой чудесной уверенности, и ее скрипка выдала торжественный победный марш.

Тут дверь открылась и вошла Зигрид.

— Как, уже вернулась? – удивилась Ирис.

— Уже час дня, – сухо ответила сестра.

— Час! – Ирис провела рукой по лбу: это она так замечталась со своей любимой музыкой?

— Я слышала внизу, будто здесь побывал князь Хохвальд, – легко заметила Зигрид, и удивление в глазах Ирис при этих словах подтвердило то, о чем уже доложил ей Убальдо: сестра этого посещения не заметила и ничего о нем не знала.