Книга Белые розы Равенсберга, страница 60 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Нет, нет! – сказала она умоляюще. – Она не имела в виду ничего ужасного, просто была больна, перевозбуждена сверх всякой меры, иначе осталась бы милой и доброй со мной, как обычно. Может, мне все же не стоило вам говорить?..

— Вы уже сожалеете, что доверились мне?

— Лишь потому, что вы рассердились на Зигрид. Я этого не хотела, – прозвучал кроткий ответ.

Хохвальд молча прошелся по залу туда-сюда. Потом остановился перед Ирис.

— И потому, значит, вы сначала не хотели идти сюда со мной, – заговорил он. – Так что сестре удалось лишить вас беспечности и непосредственности, но вы все равно утверждаете, что она не это имела в виду? Пусть будет так – не хочу омрачать вашу веру в сестру. Позвольте мне задать лишь один вопрос: не кажусь ли я вам слишком старым, чтобы защитить вас?

— Почему вы все время заговариваете о своем возрасте? – спросила она в ответ, попытавшись засмеяться.

— Но я ведь немолод– я гожусь вам в отцы. Отсюда и доверие, которое вы ко мне почувствовали, – сказал Хохвальд с заметным напряжением в тоне и во взгляде.

Ирис, однако, покачала головой.

— Я знаю многих господ в возрасте, к которым не испытываю ни малейшего доверия, – возразила она с улыбкой.

— Но доверяете мне – по какой причине?

— Не знаю, – ответила она просто. – Должно быть, это исходит из сердца.

— Из сердца, – повторил он, тронутый до глубины души. – Ирис, верите ли вы, что это самое сердце – ваше юное, чистое, ничем не растревоженное девичье сердце могло бы полюбить этого старого мужчину, меня? Я имею в виду не доверчиво-детскую любовь, но великую, святую, безусловную и безграничную любовь невесты…

Он замолчал в наиглубочайшем, сильнейшем движении, так как она внезапно побледнела и стояла перед ним, оцепенев, широко распахнув испуганные глаза и сжав руки.

Он взял ее руки в свои и низко склонился перед ней.

— Ирис, я люблю тебя всем сердцем, – сказал он просто и потому очень убедительно.

— Возможно ли это? – сказала она, и дыхание ее прерывалось. – Я, наверное, сплю… Вы любите меня, вы, явившийся мне как бог Солнца, полюбили меня? Меня, бедную глупую девчонку, недостойную внимания такого мужчины, как вы… О, не шутите со мной так!

Тогда нежно, любовно он заключил ее в объятья и поцеловал в бледные губы.

— Благодарю за это невольное, сладчайшее признание в любви, – сказал он тихо. – Итак, ты и правда хочешь стать моей? Ты, юная, расцветающая весна, и я, стоящий на пороге осени? Любишь ты меня настолько, чтобы совладать с годами, которые пролегли между нами?

— Я ничего не знаю про годы – знаю лишь, что должна или любить вас, или умереть, – ответила она тихо-тихо, словно на исходе сил.

— Ирис, милая моя невеста…

И она стояла безмолвно, прильнув к его груди и онемев от нахлынувшего всеобъемлющего счастья, в большом тихом зале, сквозь открытые окна которого проникала весна, с ее солнечным светом и ароматами цветов, свежая, сильная тосканская весна с ее терпким привкусом, как будто заодно с северным Бальдером^[109].

И то были мгновения чистейшего блаженства для сердец, которые через эту сладкую тягу, чудесную силу той любви, что сильнее самой смерти, так быстро и всевластно нашли друг друга.

Как гром и молния среди ясного неба, любовь обрушилась на Ирис и князя Хохвальда: последнему все было ясно, как солнечный свет, с самого первого момента, а Ирис ощущала ее как сладкую загадку, для которой не находила решения. Зигрид, задав прошлой ночью вопрос: «Ты любишь его?» – грубо сорвала перед нею этот покров, и в тихие одинокие ночные часы Ирис осознала, что только последние двадцать четыре часа наполнены для нее чудесным ощущением счастья.