Книга Белые розы Равенсберга, страница 24 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

«Наверное, она похожа на мать», – решил Хохвальд.

— Как мило, дядя, что ты отыскал нас в моем buen retiro^[51]. Собственно, это и невежливо, что мы так пренебрегли гостями, но кавалер непременно желал увидеть, как удался мой портрет Зигрид и Ирис. Я его сегодня закончила!

И с этими словами указала на мольберт, где в резной позолоченной флорентийской раме стояла картина пастелью: две светловолосые головки сестер Эрленштайн, склонившихся друг к другу, на фоне бархатной портьеры цвета темно-зеленого мха.

— О Саша, после того, что говорила о твоих занятиях матушка, я ожидал чего-то дилетантского, но теперь вижу, что ты настоящая художница, – воскликнул князь с радостным изумлением.

— Я знаю, что у меня талант, дядя, – спокойно ответила Саша. – Это мне возмещение от небес за непотребное лицо.

Она произнесла это с улыбкой, без горечи.

Князь Хохвальд тепло сжал руку своей некрасивой племянницы.

— Ты получила лучшее, – сказал он искренне.

— Теперь, когда мне это открылось, я тоже так считаю, – кивнула она.

— Синьорина и вправду создала произведение искусства, – промолвил кавалер глубоким вибрирующим голосом. – Не по одной технике или сходству, но прежде всего по характеристикам обеих головок, которые ей удалось сделать столь остро индивидуальными. Остается лишь сожалеть, что синьорине тем не менее суждено остаться в рядах дилетантов.

— Кто сказал вам это, кавалер? – спросила Саша ровно. – Вы считаете, что я настолько глупа, чтобы выбросить на помойку дарованный мне талант только потому, что по воле случая я принадлежу к аристократии, или потому, что теперь весь мир взялся рисовать пастелью?

— Ах, Саша, что сказала бы мама, если бы тебя услышала! – беспомощно пробормотал Борис.

— О, она устроила бы шум, и еще устроит, – последовал флегматичный ответ. – Но у меня крепкие нервы, и я уверена, что не придется противостоять этой буре в одиночку. Правда ведь, дядя Марсель? Это я поняла, как только увидела тебя утром. Во мне ведь соединились крепкая голова Хохвальдов и живучий карьеризм Кризопрасов – думаю, они пробьют путь и сквозь Великую Китайскую стену! – заключила она с улыбкой, взглянув на Спини.

— А скажи-ка, папа, что ты сделал бы, если бы у меня или Зигрид вдруг обнаружился огромный, необыкновенный талант? – живо воскликнула графиня Ирис. – Я имею в виду, конечно, такой талант, как у Саши, который рвется к свету!

— Только покажите мне талант, дети, и я вам ответ не задолжаю, – проговорил граф Эрленштайн, с любовью глядя на белокурые головы. – Правда, должен признать, требуется известное мужество, чтобы позволить любимому существу ступить на тернистый путь художника.

— Какая же птичка навсегда останется в гнезде? – парировал Спини.

— И вообще… Не всем годится одно и то же, – сказала графиня Зигрид с характерным движением головой. При этом на юном лице неожиданно появился оттенок высокомерия и презрения.

— И все же думаю, что вы, графиня, как никто другой способны противостоять жизненным невзгодам, – произнес кавалер вполголоса и слегка склонился в сторону золотоволосой головы. – Такова уж ваша порода, ее наследие!

— Это наследие распределено неравномерно, кавалер, – ответила она. – Или вы полагаете, что моя сестра в силах одолеть какие-либо невзгоды?

— Может быть, нет, а может, и да. Такие гибкие и нежные существа часто гнутся, но не ломаются, – сказал Спини.