Книга Белые розы Равенсберга, страница 188 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Я не буду спорить с тобой об этом, ибо для меня полученное от твоих родителей так свято, так неизбывно скрыто в моем сердце, что мне больно в такой банальной манере рассуждать об этом. То, что они для меня сделали, столь значительно и великодушно, что должно сиять пред Божьим ликом подобно солнцу; вижу это только сейчас, когда грубая и бесчувственная рука сорвала с моих глаз повязку. Но раз уж это произошло, я хотела бы узнать больше. Кем были мои родители, Зигрид?

Та ответила не сразу. Слова Ирис задели в ее сердце какую-то глухо прозвучавшую струну, но Зигрид почувствовала лишь вибрацию, не звук, ибо большее не могло проникнуть сквозь окружившую ее броню ненависти и зависти. И к тому же она размышляла, сказать Ирис правду или лучше пусть считает, что ее рождение запятнано позором.

И, раздумывая, в качестве ответа она лишь пожала плечами.

Потрясенная Ирис отвернулась и подошла к окну, Зигрид же тем временем опомнилась.

— У моего отца была сестра, – бросила она через плечо.

Ирис повернулась к ней.

— Она и была твоей матерью. Ее приговорили к смерти, и умерла она на эшафоте, потому что убила своего супруга, – добавила Зигрид жестко, безучастно и с презрительной горечью добавила: – И вот дитя убийцы, это кукушкино яйцо мои родители забрали и принесли в свой дом, ко мне, к своему собственному ребенку, – как сестру! До конца жизни я им этого не забуду, не прощу эту несправедливость!

Но Ирис больше не слышала ее слов – в ней продолжало звучать только объяснение. Она подошла к письменному столу и достала из выдвижного ящика тот самый белый марокеновый футляр, который отдал ей однажды граф Эрленштайн, и пока она молча рассматривала оба портрета в нем, тяжелые, горячие капли катились из ее глаз – предвестники потока слез, который должен был бы хлынуть и облегчить ее страдания, если… если Зигрид имела бы терпение. Но она встала из кресла и на пару шагов приблизилась к тому месту, где застыла Ирис.

— Ну? – потребовала она реакции, раздраженная молчанием последней.

Ирис не поднимала глаз – она боялась потерять самообладание и обнажить перед Зигрид свою боль.

— Не могла бы ты оставить меня одну? – тихо попросила Ирис. – Мне надо все это осознать, прийти в себя и понять, как нести этот груз.

— А потом? – жестко поинтересовалась Зигрид. – Потом я снова могу явиться, чтобы ты расспросила меня о деталях, так? Не утруждай себя, так как деталей я не знаю и не хочу знать. Но возможно… Тогда этот случай с Равенсбергом определенно был одним из сause célèbre^[273] – возможно, Марсель сможет тебе рассказать об этом побольше!

— Марсель… – как смертельный вскрик сорвалось это имя с губ Ирис.

— Да, Марсель! Он наверняка еще об этом помнит, – безжалостно продолжала Зигрид. – Как же он будет ошеломлен, узнав, что его жена – дочь наводящей ужас преступницы!

Смертельно побледнев, Ирис схватилась за спинку стула, чтобы не упасть, слезы в ее глазах иссякли, быстро и с отчаянием посмотрела она на Зигрид, а потом перевела взгляд на портрет Хохвальда над камином.

— Марсель! – повторила она тихо, словно угасая, неописуемо горько, потом прижала обе руки к сердцу, и бесконечное страдание проступило на ее прекрасном лице.

— Да, Марсель! – воскликнула Зигрид громко и пронзительно, ее ноздри раздувались. – Что будет с ним, как переживет он такое пятно на своем гербе! И поверит ли он, сможет ли поверить, что ты не обманула его относительно своей персоны намеренно? – Зигрид сама удивилась, как легко вся эта ложь слетела с ее губ, прозвучав вполне убедительно даже для нее самой. – И ужас, который охватит его от твоего присутствия рядом, если только он тебя не покинет. Но он должен расстаться с тобой, иначе ему придется всю жизнь носить на себе это позорное пятно. Достаточно и того, что его ребенок отмечен каиновым знаком, и потому нельзя будет упускать его из виду. О, ты должна радоваться, если он просто отошлет тебя. Сильно радоваться! И потом – кто знает! – не вздумаешь ли ты однажды последовать примеру своей преступной матери?