Книга Белые розы Равенсберга, страница 131 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Любите покурить? – с улыбкой поинтересовался маркиз.

— Да, милостивый государь, очень люблю, – ответил камердинер почтительно и весело со своим польским выговором, который время так и не смогло смягчить. – Я не пью, ни в чем не нуждаюсь, не женат, но курить – да, мне очень нравится покурить славный табачок.

— Что ж, – проговорил Спини благожелательно, – это я понимаю. И вы вполне можете позволить себе эту роскошь. Вы давно уже служите у князя?

— Двадцать два года, милостивый государь!

— Какой серьезный срок! И никогда не испытывали желания сменить место? – поинтересовался Спини.

— Нет, – ответил Ратайчак с полной уверенностью, и его незамедлительный отклик прозвучал, вне всяких сомнений, радостно.

— Что ж, князь, конечно, ценит такого верного слугу, – сказал Спини, на что Ратайчак вновь просиял радостью. – Кстати, – добавил он, когда камердинер со своими поделками собрался уходить, – может, вы припомните, служил ли когда-то у князя кто-нибудь по имени Клозе? В Риме мне пытался навязаться один безработный конюх и бахвалился, что юношей служил у самого князя Хохвальда, в бытность того еще в лейб-гвардейском полку. Сам князь вряд ли его припомнит, думаю, скорее, это вам под силу.

Ратайчак сделал задумчивое лицо.

— Клозе, Клозе… – повторил он. – И правда, милостивый государь! Был один такой негодяй, обворовал его сиятельство, был разжалован. Не знаю, куда потом делся.

— Да, вероятно, тот самый Клозе, – кивнул Спини. – Значит, пропащий человек. Так я и думал. Он, между прочим, был не вполне трезв и непрерывно бормотал какую-то чушь о большом ящике: мол, он знает, что в том ящике, и потому князю придется оказать ему помощь, ну и так далее.

На чеканном бронзово-коричневом лице Ратайчака не дрогнул ни один мускул, и честные голубые глаза не выражали ничего, кроме недоумения.

— Милостивый государь, не судите строго, знавал я людей, которые сумели исправиться и стать хорошими. Но такие никогда не бывали лжецами и трусами. Клозе же врал и в придачу трусил. Тут уж ничего хорошего не выйдет…

— Вот и я не поверил, – заявил Спини, который убедился, что тут он ничего не узнает. – Благодарю вас.

Итак, значит, либо вся история выдумана, что, учитывая репутацию Клозе, кажется весьма вероятным, либо Ратайчак не в курсе, что тот ящик содержал. А может, он все-таки знал и просто умел держать язык за зубами. Как проникнуть сквозь эту тьму? Хоть бы один-единственный луч света, чтобы таким образом заполучить Зигрид, – больше Спини ничего не желал. Но кто прольет этот свет?

Остальное общество не имело никакого представления о поисках и умолчаниях этой пары, но совершенно невозможно было не заметить густой фимиам, который Фуксия без удержу воскуряла в честь Ганса аус дем Винкеля. Один лишь Борис не видел этого идолопоклонства, а потому и другим приходилось старательно ничего не замечать, тем более что подвергшийся осаде певец вел себя с достойным восхищения тактом, и ничто в его поведении не оскорбляло дом и не давало его хозяину повода испытать недовольство гостем. Певец в благодарность за оказанное ему гостеприимство без жеманства и претензий с готовностью демонстрировал лучшее из своего репертуара, и когда он сидел у рояля, сам себе аккомпанируя, и исполнял отрывки из опер и песни Вагнера, а также превосходные песни Листа, не приходилось сомневаться, что Фуксия окажется сидящей в экстазе прямо напротив и потом одарит его цветами, которые она сама носила: это подношение Ганс аус дем Винкель принимал с улыбкой, обращая в шутку, и тем самым сохранял безобидность этих знаков внимания, по крайней мере с его стороны. Фуксия же из своего идолопоклонства никакого секрета не делала и однажды утром принесла в свою комнату огромную корзину, полную ветвей лавра. Из них она сплела венок и украсила его бантом из собственного пояса – широкой белой атласной лентой с тяжелой золотой вышивкой.