Книга Правила поедания устриц, страница 38 – Анна Мори

— Что вы, никакого флирта, — весело говорит Рактер. — Мы просто перекусили по-дружески в баре и прогулялись по ночному городу.

— Д-да. Наверное, так.

Он слышит, как часто, горячо бьется ее сердце — не в лад с разумом.

Он касается ладонью своих волос, собираясь стряхнуть лепестки, но передумывает.

— Когда вы колдуете, — мягко говорит он, — это такое любопытное ощущение, такое…

— Приятное? — спрашивает Шей.

“Это было… так хорошо… не знаю… страшно… ни на что не похоже”, — всплывает в голове у Рактера, и он повторяет:

— Это ни на что не похоже.

По правде говоря, нет, приятным он бы его не назвал. Когда волшебная метель улеглась и сияние исчезло, он ощутил… наверное, то, что люди обычно называют горечью. Как будто из мира вынули что-то важное. Что все опустело.

Его встревожило внезапное осознание того, что без Шей, без ее магии — а заспиртовать или продублировать в ИИ магию ему, пожалуй, не под силу — любое место на всем свете теперь будет казаться ему таким же пустым. Но признаваться в этом он не хочет.

Укол страха. Теперь он чувствует его отчетливо.

(Смерть — в иголке, иголка в яйце, яйцо в утке…)

(Кажется, он кое-что начинает понимать про устриц и опасность).

Рактер ведет ее дальше, говорит:

— Но вообще-то я хотел показать вам не это.

Миновав ковер из цветов, они оказываются перед стеной в традиционном китайском стиле с изогнутой черепичной крышей и круглыми воротами. Здесь все еще ощущается цветочный запах, а из-за двери раздается клекот и щебет — довольно робкий, не такой оглушительно громкий, как днем.

— Многие говорят, что Гонконг — просто гигантский рынок, — говорит он, возясь с электронным замком, — и я считаю, что это во многом правда, и само по себе это неплохо… однако у этого рынка имеются свои секреты и свои красивые уголки, если есть на это глаз.

Дверь наконец со скрипом отъезжает в сторону, и Шей ахает, увидев десятки птичьих клеток всевозможных форм и размеров. Днем их здесь в разы больше — сотни, тысячи — птичий рынок, как и цветочный, не работает ночью — но некоторые хозяева слишком ленивы или недостаточно осторожны, чтобы забирать товар домой: вот клетка с целой стайкой волнистых попугайчиков, вот несколько канареек, серьезный крупный жако, дремлющий тукан.

— Ни хао, — четко произносит вдруг кто-то совсем рядом.

Шей в испуге вцепляется в его руку с такой силой, что делает ему больно, но тут же разжимает пальцы, увидев, что это всего лишь черная майна в старомодной полукруглой клетке. Склонив желтоклювую голову набок, птица внимательно смотрит на них умным черным глазом и требовательно повторяет:

— Ни хао!

— Нэй хоу, — неуверенно говорит Шей. Майна растерянно молчит.

— Я что, настолько плохо говорю по-кантонски? — оборачивается к нему Шей.

— Вам как ответить — вежливо или честно? — улыбается Рактер. — Шучу. На самом деле, полагаю, проблема в том, что ее владелец говорит не на кантонском, а на путунхуа. Ни хао ма? — спрашивает он майну. Птица радостно щелкает клювом и отвечает:

— Уо хэн хао!

Шей тихонечко смеется, хлопает в ладоши.

— Ради такого, пожалуй, можно выучить путунхуа, хотя если я попытаюсь вместить в себя еще один китайский, я, наверное, свихнусь. Когда я была подростком, у нас… — Тут она отчего-то сбивается, поправляет сама себя: — У Рэймонда была такая. Но она не разговаривала по-настоящему, только повторяла фразы за другими…