Книга Сломанный мир, страница 99 – Анна Мори

— Хм, – многозначительно выдал Ху-сяньшен при виде свитка и тут же придрался: – А вас не смущает, господин художник, что для роли Великого Тигра вы выбрали… – «Ну же, кого? Демона? Белую кровь?» Даос помедлил и закончил: –…южанина?

Ван Фусин замялся, но быстро нашелся:

— Неважно, кто из нас в какой земле родился – каждый служит тому богу, чьим оружием сражается.

— Глубокое суждение, – хмыкнул даос. – И все же что мешало вам, господин Ван, изобразить в роли Тигра государя нашего Токхына, еще больше возвеличив таким образом императорскую славу?

Он откровенно насмехался, но Ван Фусин стушевался и начал бормотать, что заслуги императора, конечно, никто умалять не собирался, но фактура у Токхына несколько неподходящая, да и вообще…

Гэрэлу тоже захотелось посмотреть на рисунок. Он подошел ближе.

Наверху расположилась Черепаха, поскольку ей принадлежал север. Она, конечно же, в представлении Фусина оказалась ученой девицей с царственной прической с книгой в одной руке и мечом в другой.

Тигр занимал левую сторону листа. Стараясь изобразить Небесного Тигра во всей красе, живописец не постеснялся облачить его в до нелепости богатые доспехи, украшенные узорами и драгоценными камнями. Фусин не был особенно талантливым портретистом, тем не менее в чертах лица бога – резких, совсем не похожих на черты жителей Срединных государств – прослеживалось несомненное сходство с Гэрэлом. Волна белокурых волос, тонкий, хищный, надменный профиль.

Феникса на юге художник изобразить пока не успел.

Дракона на востоке Ван Фусин явно нарисовал под впечатлением от рассказов об императоре Юкинари – со свитка смотрел загадочный красавец в узорчатых рюкокусских шелках. Накрашенный, с манерно опущенными ресницами. Непонятная улыбка, холодная (ну да, ведь рюкокусцев считают коварными подлецами). А глаза – совершенно нечеловеческие, ярко-золотые.

Вот это – и есть Красота?

Он был ни капли не похож на Юкинари – не было в нем ни присущей тому доброты, ни упорства и тихого мужества, ни способности мечтать.

Стоит, прекрасный, кривит губы.

Чего стоит красота без всего этого? Чего стоит разум? Чего стоит сила, если она не служит ни разуму, ни красоте, а становится самоцелью? Чего стоит чудо, когда оно прячется где-то в южных степях и большинство людей успело забыть о его существовании?

И этим богам предлагается молиться? Что-то не так с людьми, раз они так отчаянно нуждаются в этих вот чудовищах… Нет уж, к демону таких богов.

— Ну хорошо, Ху-сяньшен, а с кого бы вы предложили рисовать Феникса? – спрашивал тем временем Ван Фусин. – Как видите, я пока не успел ее изобразить. Может быть, попросить позировать принцессу Ильджон?

— Да, непременно позовите принцессу Ильджон, если хотите опошлить эту картину еще больше, – сказал алхимик с отвращением и как будто немного посерьезнел. – Юг – загадка, прибежище странного, а Феникс – трехлетняя девочка, играющая тайнами и чудесами. Если хотите спасти этот рисунок, возьмите самую уродливую девочку из бедного квартала и изобразите ее верхом на каком-нибудь из этих их волшебных животных. Феникс не должна быть ни умной, ни могущественной, ни красивой. Если бы спор Четырех Богов был игрой в «Туман и облака», Феникс была бы безумицей, которая ставит фишки на все квадраты подряд, не руководствуясь никакой логикой. Она любит хаос, пестроту и веселье. И бурно радуется, когда неожиданно для себя и для всех остальных выигрывает. Феникс лучше всех знает, что ни в чем нет смысла. И она – единственная из всей этой компании, кому стоит молиться.