Книга Счастье придёт весной. Песнь белого Волка, страница 139 – Александра Каплунова

В памяти встали все те разговоры у костра. То, как Олав подбадривал меня. Как учил всяким хитростям… Как в тот первый день, когда я пришла на совет, уступил место рядом с собой.

Я не верила, что все это было враньем. Что-то, да должно было быть правдой. Но ненависть, зависть и… видимо, одинокая скорбь по собственному отцу, что умер за другого, сгрызли его сердце и душу.

И когда Олав в очередной раз раскрылся, занеся клинок для удара, что должен был стать последним, Арвид ушел в сторону.

И вогнал свой меч ему в грудь по самую рукоять.

Олав замер. Опустил глаза на сталь, торчащую из него. А потом колени его подломились, и он осел на лед, заваливаясь набок. Арвид подхватил его и опустил почти бережно, придержав за плечо, как держат уходящего друга. Которым тот когда-то и был.

Меч остался стоять, воткнутый в тело и в лед под ним. Один, посреди белого поля.

И в тот момент меня накрыло.

Потому что я уже видела это. Видела в горячечном сне, там, в лесу, когда металась между явью и небытием. И до того, в самом начале похода.

Снег. Белая пурга. И кто-то идет сквозь нее босиком, и я никак не могу разглядеть кто, хотя точно знаю, что должна.

Я знала.

Это была я.

И меч Арвида, что воткнут был в снег — вот он. В груди Олава.

Как последний аккорд.

Битва кончилась к полудню.

Тех янгваров, что уцелели, добили или загнали обратно в горы — без вожака, без Олава, без своих обезумевших зверей они уже не были войском. Просто разбитая, бегущая орда. Белые волки гнали их до самого ущелья, а после растворились в метели так же бесшумно, как и пришли, будто их и не было вовсе.

Лишь тогда стихли барабаны у меня в голове. А тело стало по свинцовому тяжким.

Чувство было, точно я едва только проснулась от жуткого кошмара. Но истоптанный, бурый от крови снег, стоны раненых, запах дыма, все это твердило — нет, то был не сон.

Арвид стоял на коленях, склонившись над телом Олава. Он не торжествовал. Сидел молча, и я не стала мешать ему прощаться с тем, кого он когда-то любил как брата. Просто опустилась рядом. И Арвид, мой могучий бесстрашный воин, спрятал свое лицо у меня на плече.

Ему нужно было время.

А потом мы вернулись к воротам. Арвид накинул на меня свой жилет, хотел и на руки взять, но я запретила. Его рана в боку снова открылась, и рубаха уже алела от крови.

Танвальд выжил. Ярла вытащили из-под зверя в последний момент. Он теперь стоял, опираясь на секиру, перемотанный окровавленными тряпицами, и оглядывал поле, как смотрит хозяин на разоренный, но отстоянный двор. Бьорн был жив. Эйрик, бледный, забрызганный кровью, но целый, отыскал меня в толпе и вдруг разревелся, как мальчишка. Я обняла его, и сама заревела. Сигурд хромал сильнее прежнего, костерил всех на свете и был этим жутко доволен. Векто, молчаливый, израненный, долго смотрел туда, где скрылись в метели белые волки, и я так и не спросила его, о чем он думал.

Мы потеряли многих. Север не отдает победы даром.

И первой в веренице смертей стала Шидо. Без нее, вероятно, эту битву бы мы проиграли.

Ее похоронили через три дня, по обычаю предав огню на высоком костре, чтобы дым отнес ее к тем, чьи голоса она слышала всю жизнь. Я стояла ближе всех. Теперь это было мое место, место ведающей. Странно было это осознавать. Я, та, что насмехалась над их духами и верила только в рационализм, теперь сама стала той, к кому пойдут за травами, за нужным словом и за тем, чтобы узнать свою судьбу. А на моей руке теперь навсегда остался след волчьей лапы.