Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 267 – Мария Соник

— Конечно, ни при чём! — выдохнула я и, не думая, не контролируя себя, шагнула к нему. А потом, не сдержавшись, стукнула его кулаком в грудь. Сильно. Так, что костяшки пальцев заныли. — Твоя мама просто так это сказала? Вот просто так, да? Сама? Ни с того ни с сего? Без твоей подсказки, без твоих намёков, без твоего многозначительного молчания?

— Клянусь! — он снова поднял руки, но теперь уже не в защитном жесте, а скорее в жесте капитуляции. — Я ничего ей не говорил! Ну… почти ничего. Возможно, она что-то заметила. Возможно, она догадалась. Ты же знаешь мою маму — она видит людей насквозь!

— Врёшь! — я ударила ещё раз, теперь уже в плечо. Кулак отскочил от твёрдых, как камень, мышц. Он даже не пошатнулся, только улыбнулся шире, и от этой улыбки у меня подогнулись колени.

— Не вру!

— Врёшь! — я продолжала колотить его в грудь, но с каждым ударом сил у меня становилось всё меньше, а смех — нервный, счастливый, освобождающий — подступал всё ближе. На губах сама собой расцветала улыбка, широкая, настоящая, та, которую я не носила уже целую вечность.

Лайам вдруг поймал мои руки. Его пальцы — тёплые, сильные, шершавые от тренировок с мечом — сомкнулись на моих запястьях. Не больно, но крепко. Так крепко, что вырваться было невозможно. Да я и не пыталась. Он притянул меня к себе — одним плавным, властным движением, — и я оказалась в кольце его рук. Мои ладони упёрлись в его грудь, и сквозь плотную ткань парадного мундира я почувствовала, как бьётся его сердце. Оно колотилось — быстро, сильно, взволнованно, — и этот ритм, этот живой, горячий ритм, казалось, проникал сквозь мои ладони, через мои вены, прямо в мою собственную, только начавшую оттаивать душу.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Мир остановился. Нет, не так — МИР ЗАМЕР. Вселенная сделала вдох и задержала дыхание. Звёзды над головой, те самые равнодушные, далёкие звёзды, застыли на своих местах, перестав мерцать. Ветер, который только что играл с полами наших плащей, затих, будто прислушиваясь. Даже кареты, и те, кажется, перестали поскрипывать рессорами. Не было ничего — только он, только я, только эти три слова, повисшие в воздухе между нами, как драгоценный, светящийся кристалл.

— Что? — прошептала я, глядя в его глаза и чувствуя, как земля медленно, величественно уходит из-под ног. В его зрачках отражались звёзды — или, может быть, это мои собственные глаза сияли так ярко, что в них можно было увидеть целое небо?

— Я люблю тебя, Эйра Тайл, — повторил он, и его голос звучал глухо, низко, проникновенно. Так говорят о чём-то сокровенном. Так говорят правду — ту правду, которую невозможно больше держать в себе. — Я люблю тебя с тех пор, как ты впервые посмотрела на меня так, будто я — пустое место. Помнишь? В библиотеке вашего дома. Ты окинула меня взглядом с головы до ног и сказала: «Вы мне мешаете. Отойдите». И я отошёл. И с того момента не мог отойти. Не мог перестать о тебе думать. Не мог выкинуть тебя из головы. Я люблю тебя с тех пор, как ты начала учить меня целительству и ругала за каждую ошибку, за каждую неточность, за каждый неверный жест. Ты была такой строгой, такой требовательной, такой… божественно прекрасной в своей сосредоточенности. Я специально делал ошибки, чтобы ты подошла, поправила мою руку, заглянула через плечо и сказала: «Ну кто же так делает, ap'Шайн?». Я люблю тебя с тех пор, как ты стояла на полигоне, раненая, уставшая, едва держащаяся на ногах, и лечила моих ребят, одного за другим, не думая о себе, не жалуясь, не прося помощи. Ты была бледная, как полотно, но твои руки не дрожали, и ты спасла троих. И я понял тогда — вот она, женщина, ради которой я готов умереть. Женщина, ради которой я готов жить. Я люблю тебя. И я знаю, что я идиот. Знаю, что я полный, безнадёжный, непроходимый идиот. Знаю, что должен был сказать это раньше. Месяц назад. Год назад. В тот самый вечер в саду. Но я боялся. Боялся, что ты меня отвергнешь. Боялся, что ты видишь во мне только самовлюблённого болвана, который заключил на тебя это дурацкое, идиотское пари. Я знаю, что натворил. Но я говорю сейчас — здесь, сейчас, перед тобой, перед твоей семьёй, перед своей семьёй. Я люблю тебя, Эйра. И если ты дашь мне шанс — хотя бы крошечный, хотя бы призрачный, хотя бы самый малый шанс, — я проведу всю свою оставшуюся жизнь, доказывая, что достоин тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.