Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 264 – Мария Соник

— Что… что это значит? — леди Монтгомери побледнела так стремительно, что это было почти комично. Краска схлынула с её лица, как вода с промокательной бумаги, оставив после себя серую, нездоровую бледность. Её бриллианты, эти огромные, кричащие о своём богатстве камни, закачались в такт её внезапной дрожи, как маятники, отсчитывающие последние секунды её благополучия. — Что всё это значит⁈ Кто вы такие, чтобы врываться в мой дом и…

— Это значит, дорогая моя, — леди ap'Шайн шагнула вперёд, и её голос зазвенел, как клинок, извлекаемый из ножен перед решающим поединком. Зазвенел холодно, беспощадно, остро. — Это значит, что вы не те, за кого себя выдаёте. Вы — пустышка в дорогой обёртке. Вы обманули всех. Каждого человека в этом зале. Каждого, кто пожимал вам руку, кто верил вашим словам, кто восхищался вашим якобы положением. Вы не богаты. Ваше состояние — мираж, фантом, мыльный пузырь. Ваши связи в обществе — фикция, существующая только в вашем воображении и на подделанных бумагах. Единственное, что у вас есть реального — это дальний родственник, брат вашей матушки, который служит мелким клерком в канцелярии королевского казначейства. Он-то, этот скромный, незаметный человечек, и помог вам подделать документы. Бумаги о вашем мифическом состоянии. О ваших несуществующих землях. О ваших вымышленных титулах. Всё это — ложь. Тщательно спланированная, циничная, грязная ложь, на которую вы купили доверие благородных семейств, включая семью Тайл.

Зал ахнул — единым, многоголосым, потрясённым вздохом, прокатившимся от стены к стене подобно волне цунами. Кто-то выронил бокал, и звон разбитого хрусталя вплелся в этот вздох трагическим аккордом. Кто-то прижал ладонь к губам. Кто-то начал судорожно перешёптываться с соседом. Леди Монтгомери отшатнулась, споткнулась о подол собственного платья и едва не упала — её поддержал супруг, лицо которого приобрело оттенок несвежего теста. Корнелиус выпустил мою руку с такой поспешностью, словно обжёгся, и его драгоценный монокль, его фирменный атрибут, его символ мнимой аристократичности, выпал из глазницы и покатился по мраморному полу, жалко подпрыгивая и поблёскивая в свете свечей. Никто не бросился его поднимать.

— Это… это неслыханно! Это клевета! — воскликнула леди Монтгомери, цепляясь за остатки достоинства, как утопающий цепляется за соломинку. Но её голос дрожал, срывался на фальцет, и всем в этом зале — абсолютно всем, от официантов до самых старых, умудрённых опытом аристократов — было видно: она врёт. Врёт отчаянно, безнадёжно, обречённо. — Мы — уважаемая, старинная семья! У нас есть всё! Всё, что полагается нашему статусу! Мы происходим из… из…

— Вы — мошенники, — спокойно, почти буднично перебила леди ap'Шайн, и это спокойствие было страшнее любого крика. Как палач, зачитывающий приговор. Как врач, констатирующий смерть. — Вы — жалкие, мелкие мошенники, возомнившие себя аристократами. И у нас есть неопровержимые доказательства. Подлинные документы. Свидетельства. Показания вашего же сообщника, который, узнав, что дело может дойти до королевского суда, предпочёл чистосердечное признание. Если вы не покинете этот зал добровольно, если вы не исчезнете из приличного общества без скандала и шума, мы передадим эти доказательства в Министерство. В королевскую канцелярию. В суд. И тогда вы ответите за подделку документов по всей строгости закона. И поверьте мне, — она сделала паузу, оглядев съёжившуюся, жалкую леди Монтгомери с головы до ног, — строгость эта вам очень, очень не понравится.