Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 150 – Мария Соник

В зале повисла абсолютная тишина. Декан Морган долго смотрел на муляж, и его лицо напоминало маску из папье-маше, которая трескается от неверия. Он смотрел на Лайама, потом на свои записи, потом снова на муляж, словно ожидал, что рана сейчас разойдется обратно, как будто магия боевика была обманом, шулерским трюком. Ректор ap'Сайриш улыбался открыто, по-отечески, сложив руки на объемном животе и явно наслаждаясь триумфом своего студента. Профессор Вязель кивнул.

— Поздравляю, студент ap'Шайн, — произнес ректор, и голос его прозвучал как финальный аккорд симфонии. — Зачет сдан. Блестяще. Вы допущены к практике в Мертвых Топях.

Лайам вышел из зала, и как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая его от начальства, он почувствовал, как внутри разливается что-то горячее, пьянящее, почти наркотическое. Победа. Он сделал это. Он доказал не им — он доказал ей и себе, что боевой маг может лечить. Что его руки, привыкшие ломать кости и метать огонь, способны даровать жизнь. Он не подвел ее. Ее старания, ее бессонные ночи за учебниками, ее бесконечные терпеливые объяснения на пальцах, когда он рычал от бессилия, не в силах понять, как заставить течь энергию «ласково», — все было не зря. И теперь впереди была практика.

Он нашел ее в столовой. Гигантский зал гудел растревоженным ульем — время обеда. В воздухе стоял дурманящий запах мясной похлебки с тмином и свежеиспеченного хлеба. Эйра сидела за своим любимым дальним столом у стрельчатого окна, в окружении бастиона из растрепанных учебников, которые грозили похоронить под собой тарелку с остывшим супом.

Она была полностью погружена в работу и что-то быстро записывала в конспект острым, летящим почерком, от усердия высунув кончик языка. На кончике ее носа засохла крошечная капля чернил. Рядом с ней, закинув ноги на соседний стул, сидела Мира, ее неизменная подруга-ассистентка. Своенравная, с копной рыжих, вечно растрепанных волос, она скармливала с руки своему ручному филину Архимеду кусочки сдобной булки.

Архимед, раздувшийся от важности и обжорства, благосклонно принимал подношения, смешно вращая круглой головой. Но стоило Лайаму возникнуть на пороге столовой, словно материализовавшемуся призраку, как филин издал низкое, предупреждающее «угу-угу» и нахохлился так, что стал похож на пушистый шар с глазами-блюдцами. Эйра, почуяв неладное по поведению питомца, подняла голову — и замерла. Окаменела.

Он видел, как жизнь замерла в ее глазах, как дыхание сбилось на полувдохе. Он приближался, лавируя между столов, и с каждым его шагом жужжание голосов в столовой стихало, словно кто-то плавно убавлял громкость. Ее взгляд, сначала расфокусированный, сфокусировался на его лице с пугающей быстротой. Он прошелся по синяку на скуле, который сейчас, при дневном свете, выглядел особенно ужасающе, свежий и сочный. По разбитым, грубо перебинтованным костяшкам пальцев. По едва заметной припухлости на нижней губе, которую он сам не заметил утром, но которая сейчас, стоило ему облизать губы, отозвалась кисловатым вкусом запекшейся крови. Ее рот приоткрылся, и он увидел, как вопрос, словно бабочка, бьется о ее губы, пытаясь вырваться наружу: «Что случилось⁈ Где ты был⁈ Кто посмел это сделать⁈ Кто⁈ Я вылечу, дай только…»