Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 147 – Мария Соник

Лайам ap'Шайн не спал всю ночь. Не просто лежал без сна, а горел — медленно, мучительно, словно городская площадь, подожженная с четырех углов. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, так долго, что локти затекли и превратились в две тугие, ноющие точки боли, но он даже не думал менять позу. Спать? Забыться? Нет, только не это. Сейчас его телом владела одна сплошная, пульсирующая реальность, от которой он не хотел и не мог сбежать.

Потолок над ним был неровным, древним, покрытым сеткой микроскопических трещин, и по этому старому камню, словно призраки, пробегали тени — длинные, корявые, дрожащие. Ветви старого дуба за окном, того самого, что посадили еще при основании Академии, хлестали по стеклу, гонимые порывами предрассветного ветра. Каждый раз, когда ветка чиркала по стеклу, раздавался звук, похожий на скрежет ногтей, и этот звук проходил сквозь него, заставляя мышцы на животе непроизвольно сокращаться.

Он скосил глаза вниз, на свои руки. Костяшки пальцев, эти орудия разрушения, которыми он так гордился в кулачных боях, саднили тупой, распирающей болью. Он перевязал их наспех, буквально вгрызаясь зубами в край бинта, пока шел по темному коридору общежития, не желая идти к целителям и объяснять, откуда взялись эти ссадины. Стягивать повязку так, чтобы она не слетела, и одновременно морщиться от того, как грубая ткань прилипает к сочащейся сукровице. «Ничего, — подумал он тогда, сплевывая вязкую слюну в темноту. — Заживет, как на собаке». Теперь же, в тишине своей комнаты, он видел, как сквозь серый, пропитавшийся кровью бинт, проступают ржавые разводы.

Он осторожно, кончиком языка, провел по внутренней стороне щеки. Металлический привкус все еще держался. На скуле, прямо под глазом, расцветал синяк — не просто желтовато-фиолетовое пятно, а целая вселенная боли, меняющая цвет в зависимости от того, как падал свет луны. Корнелиус, этот напыщенный индюк в последней стадии падения, задел его локтем, когда Лайам рывком вздернул его обратно, вжимая в стену. Удар был слабым, случайным, конвульсивным, но острый шип локтевого сустава попал точно в скуловую кость. От столкновения кости с костью в голове Лайама на секунду вспыхнула белая ослепительная искра, и теперь это место пульсировало отдельно от лица, будто к нему пришили чужой, горячий кусок плоти.

Но вишенкой на этом торте из кровоподтеков были ребра. Он чувствовал, как справа, чуть ниже подмышки, расползается огромное, черничное пятно. Один из приятелей Монтгомери, здоровый лось с шеей борца, все же достал его ботинком в тот момент, когда Лайам был занят основным блюдом — методичным, хирургически точным избиением Корнелиуса. Удар пришелся вскользь, но тяжелый армейский берц скользнул по ребрам, сдирая кожу даже через рубашку, и оставил после себя ощущение, будто внутри что-то треснуло. При вдохе, глубоком и яростном, это место отзывалось острой, перехватывающей дыхание болью. Но это была хорошая боль. Честная. В отличие от той, что творилась у него в голове.

Физическая боль была просто помехами, шипением радиоэфира. Она не шла ни в какое сравнение с тем вулканом, что извергался у него в черепной коробке. Он прокручивал вчерашний разговор с Эйрой снова и снова, как заезженную пластинку, но каждая новая итерация не приносила успокоения, а только усиливала ярость.