Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 129 – Мария Соник

И посреди всего этого хаоса, уворачиваясь от иллюзорной когтистой лапы, он вдруг крикнул:

— Эйра! А что ты делаешь завтра вечером?

Его голос перекрыл грохот заклинаний, и я поперхнулась от возмущения.

— Готовлюсь к твоему зачету! — заорала я в ответ, перекрикивая вой иллюзорного болотного духа. — И к своему экзамену по анатомии! У меня нет времени на глупости, Лайам! Защита слева, слева, демон тебя раздери!

Он ловко поставил щит и ушел в перекат, а когда поднялся на ноги, снова посмотрел на меня. И в этот раз во взгляде не было веселья. Только серьезность.

— А если я скажу, что это не глупость?

Он приземлился на край барьера, когда симуляция закончилась. Тяжело дыша, грудь ходит ходуном, пот блестит на лбу и висках, рубашка прилипла к мощному торсу, обрисовывая каждый мускул. Воздух вокруг него плавился от остаточного магического жара. Он смотрел на меня в упор, и в его серых глазах полыхало северное сияние. Будто я была единственным человеком во всем мире, во всех королевствах, во всех измерениях.

— Я скажу, что ты пытаешься отвлечь меня от занятия, — ответила я, сжимая планшет до побелевших пальцев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И это срабатывает. Ты этого добиваешься?

— А если я скажу, что занятие уже закончено? — Он кивнул на башню с часами. — Девять вечера. Мы пашем два часа без перерыва. Ты сама вдалбливала мне в голову, что отдых — это важнейшая часть подготовки бойца. Что уставший маг допускает ошибки.

Я открыла рот, чтобы возразить, привести железный аргумент, и… закрыла. Он был прав. Снова. Абсолютно, неоспоримо прав.

— Ладно, — сдалась я, выдыхая и опуская планшет. — Занятие окончено. Завтра вечером — последняя, генеральная репетиция перед твоей практикой. Иди в общежитие, ap'Шайн. Восстанови силы. Это приказ целителя.

— Слушаюсь, мисс Тайл. — Он шутливо отдал честь, приложив два пальца к виску, но в его голосе не было насмешки. Была теплота. Уважение. И что-то еще, глубокое и невысказанное. Он развернулся и направился к выходу с полигона.

Я смотрела ему в спину, и внутри меня бушевала буря. Раздражение боролось с нежностью, страх — с восторгом, здравый смысл — с чем-то темным, горячим, запретным, что расцветало внутри пышным, ядовитым цветком. Он был непредсказуем. Он был невыносим. Он был как удар молнии в ясном небе. Он сводил меня с ума своей способностью переключаться за секунду: от идеального студента — к наглому провокатору, от смертоносного воина — к заботливому парню, который вчера, когда я закашлялась, уставшая и замерзшая, молча принес мне чашку горячего травяного чая. Он просто поставил ее передо мной и вернулся к муляжу, не сказав ни слова. Я заметила. Я все заметила.

И именно это бесило меня больше всего. Не его шутки. Не его прикосновения, от которых моя кожа вспыхивала огнем. А то, что я не могла его предсказать. То, что я не могла построить защиту. То, что каждый вечер, идя на занятие, мое сердце начинало биться чаще, потому что я не знала, чего ожидать. Лайама-ученика? Лайама-воина? Лайама-искусителя? Лайама, который смотрит так, будто я — центр его вселенной?

И то, что где-то глубоко внутри, в том потаенном, темном месте, куда я запрещала себе заглядывать, мне это безумно, отчаянно нравилось. Нравилось это головокружение. Нравилось не знать, что будет через минуту. Нравилось ждать. Нравилось гадать, каким он будет сегодня. Нравилось чувствовать себя живой, а не зомби-Тайл.