Книга Пятый телохранитель. Часть 2, страница 37 – Анна Вэйли

Город за окном потускнел, огни перешли в дежурный режим. Часы показывали четыре с чем-то.

Я лежала на боку, свернувшись, и одеяло укрывало меня до подбородка. Но я не брала одеяла… Артем укрыл меня.

Я свесила руку с края, и мои пальцы коснулись чего-то теплого и твердого. Его плеча…

Он лежал на полу, рядом с диваном, на спине, заложив одну руку под голову. Не на кровати в спальне, хотя она была свободна. Не в кресле, хотя оно стояло в трех шагах. На полу. У моего дивана.

Как тот, кто не уходит. Даже когда его не просят остаться.

Он не спал. Я поняла это по его дыханию. Мои пальцы лежали на его плече. Он не шевелился.

Секунда. Две. Пять.

Его кожа была теплой сквозь тонкую ткань футболки. Я чувствовала, как его грудная клетка мерно поднимается и опускается.

Я убрала руку и повернулась на другой бок. Натянула плед до подбородка и закрыла глаза.

Никто из нас не сказал ни слова.

Меня разбудил запах кофе.

Густой, горьковатый, с той карамельной нотой, которая появляется, когда зерна перемолоты мелко и вода идет сквозь них медленно. Запах тянулся через всю гостиную, обволакивал диван, забирался под одеялко, которым я точно не укрывалась вчера, когда засыпала.

Я открыла глаза и несколько секунд разглядывала потолок, пытаясь понять, где я и почему подушка пахнет хвоей и мылом. Потом вспомнила все разом: диван и ночной разговор, мамины духи и его сестру Настю. Мои пальцы на его плече в четыре утра…

Я скосила глаза на ковер. Пусто — только легкая вмятина на ворсе осталась там, где он пролежал всю ночь на полу.

Снова зашипела кофемашина, и я села, откинув одеяло. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался шов наволочки, во рту стоял привкус вчерашней маргариты. Зеркало напротив показало мне мятое, опухшее со сна лицо, и я отвернулась от него с отвращением, прежде чем подняться на ноги.

Артем стоял у кофемашины в спортивных штанах и майке, с влажными после душа волосами, зачесанными назад. На стойке стояли две белые чашки, и он наливал кофе во вторую, придерживая ее рукой.

Две чашки. Он сварил мне кофе сам?

— А как же условие? — спросила я, а собственный голос прозвучал хрипло и чуть жалко.

Он пододвинул мне чашку.

Я взяла ее обеими руками, потому что они слегка тряслись, и сделала глоток. Кофе был горячим и правильным — именно таким, каким он должен быть в семь утра после ночи, в которую ты рассказала почти незнакомому мужчине про разбитый флакон Chanel и мамин запах, выветрившийся из дома за неделю. Сваренным кем-то, кому было важно, чтобы тебе стало чуть легче проснуться.

— Вкусно, — сказала я, и он наконец повернулся, привалился бедром к столешнице и поднес свою чашку к губам.

— Одна кнопка. Та, что слева.

Я прищурилась поверх чашки.

— Я нажимала ту, что слева.

Он отпил и посмотрел на меня, и над краем чашки мелькнула тень усмешки, которую он даже не пытался прятать.

— Ты нажимала все подряд и молилась.

Я фыркнула и уткнулась в чашку, чтобы он не увидел мою улыбку. За окном город просыпался в розоватой дымке, море на горизонте лежало неподвижным зеркалом, кондиционер гудел под потолком. Мы стояли по разные стороны стойки и пили кофе, и между нами лежало все, что было сказано ночью, и ни одно слово об этом не прозвучало. Да и не требовалось.