Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 34 – Елена Валерьева

— Вообще-то это ты начал при детях, когда привёл свой характер к логическому итогу.

Я зажмурилась от смеси гордости и ужаса.

— Вера.

— Что? Я вежливо.

Вежливо, да. Смертельно вежливо.

Игорь сел за стол. Я поставила перед детьми тарелки, налила чай, себе — кофе. Ему не предложила ничего. Из принципа и в целях воспитания.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Мы говорим уже месяц. Просто раньше я думала, что это семья, а сейчас понимаю, что это был вводный курс по бытовому предательству.

— Алина, я серьёзно.

— И я. Поэтому, если у тебя есть что-то новое — говори. Если старое — я уже читала это в переписке с Мариной.

Вот тут он дёрнулся. Ага. Попала.

— Ты опять рылась в телефоне?

Господи, мужское упорство в выборе главной трагедии просто поражает. Не любовница. Не схемы. Не ложь. А то, что кто-то, не дай бог, подсмотрел правду.

— Игорь, — сказала я, отставляя чашку, — ты сейчас как человек, которого застукали под чужим окном без штанов, а он возмущается, что соседи слишком наблюдательные.

Матвей прыснул в чай. Вера пнула его под столом. Игорь встал.

— Всё. С меня хватит. Ты превращаешь дом в ад.

— Нет, милый, — ответила я очень спокойно. — Ад ты принёс с собой. Я только наконец включила свет.

Он смотрел на меня несколько секунд. Долго. Тяжело. Как мужчина, который всё ещё не может поверить, что его удобная, терпеливая жена перестала соглашаться на роль коврика с функцией выпечки.

— Я не уйду, — сказал он.

— А я пока и не прошу, — отозвалась я. — Мне гораздо интереснее посмотреть, как ты здесь будешь жить в новом формате.

— Это в каком?

Я улыбнулась.

— В формате последствий.

Формат последствий оказался на редкость поучительным. Во-первых, я перестала делать для Игоря вообще всё, что не касалось детей напрямую. Во-вторых, дети удивительно быстро включились в новую географию дома. В-третьих, животные, кажется, тоже определились со стороной конфликта. Федор теперь демонстративно ложился только на мои вещи или вещи детей. На Игоревы рубашки он однажды сел, но исключительно с той целью, чтобы оставить на них шерсть и презрение. Жозефина пошла ещё дальше. Она безошибочно вычисляла момент, когда Игорь разговаривает по телефону с особенно кислым выражением лица, и тогда начинала лаять так, будто оповещала округу о падении нравов.

— Собаку надо воспитывать, — процедил он однажды вечером, когда Жозефина сорвала ему очередной разговор.

— Её-то как раз уже поздно, — сказала я. — А вот тебя стоило бы.

Мама явилась в среду с контейнерами еды и боевым настроем. Моя мать вообще относилась к жизненным кризисам как к военным действиям: сначала накормить, потом укрепить фланги, потом добить словами всех, кто мешает. Она вошла в дом с двумя сумками, пальто нараспашку и выражением лица «где тут ваш раненый, а где виноватый».

— Я привезла голубцы, бульон, запеканку и кекс, — сообщила она. — Потому что если у вас тут гражданская война, то хотя бы не на голодный желудок.

— Мам, — сказала я, обнимая её, — ты лучший гуманитарный конвой в моей жизни.

— Знаю.

Из кухни вышел Игорь. Мама окинула его взглядом от макушки до носков.

— А, ты тоже тут.

— Тамара Николаевна, добрый день.

— Для кого как.

Я чуть не прикусила губу. Мама поставила контейнеры на стол и, не раздеваясь, повернулась ко мне: