Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 33 – Елена Валерьева

Алексей молчал. Не лез. Не утешал торопливо. Просто был рядом.

— Это нормально, да? — спросила я наконец.

— Да. Вы оплакиваете не его. Вы оплакиваете свою веру в конструкцию.

Вот ведь опять. Точно. Честно. Без красивых глупостей. Я посмотрела на него долго. И неожиданно для самой себя сказала:

— Останьтесь, пока булочки не подойдут.

Он чуть улыбнулся.

— Это приглашение юридического характера?

— Пока, к сожалению, да.

— Жаль.

Тесто росло. Кухня тёпло светилась. В доме было тихо: дети спали, Игорь, кажется, тоже или делал вид, что живёт где-то в другой плоскости, Жозефина сопела под батареей, Федор лежал на стуле и морально курировал ночь. Я раскатывала пласт, смазывала его маслом, посыпала сахаром и корицей. Запах был такой, что хотелось верить: новая жизнь может начаться хотя бы с утра и с выпечки.

— Красиво, — сказал Алексей, наблюдая.

— Что именно?

— То, как вы всё делаете. Даже сейчас.

Я замерла на секунду.

— Алексей…

— Я знаю. Не время.

— Да.

— Но это не отменяет правды.

Вот и всё.

Никаких поцелуев.

Никаких глупых сцен.

Никаких «я всегда любил вас с первой накладной».

Только кухня. Тесто. Ночь. Мужчина, который не торопит. И моё сердце, которое впервые за очень долгое время не сжималось, а осторожно, недоверчиво отогревалось.

Когда булочки допеклись — румяные, пышные, с карамельной корицей и глянцем растопленного масла — я поставила противень на стол.

— Берите.

Он взял одну, отломил кусок, попробовал и закрыл глаза на секунду.

— Опасно.

— Почему?

— Потому что за такие булочки можно влюбиться окончательно.

Я тихо выдохнула. И в этот момент поняла, что уже почти не боюсь будущего. Потому что впереди впервые за долгое время было не только разрушение. Там начиналось что-то ещё.

Живое.

Тёплое.

И, возможно, моё.

К тому моменту, как булочки с корицей допеклись и Алексей уехал, я уже знала: назад дороги нет. Не в громком, киношном смысле — с чемоданами, криками и швырянием сервиза о стену. А в настоящем. Я больше не могла смотреть на Игоря как на мужа. Только как на проблему в рубашке.

Проблема, кстати, проснулась в семь утра и спустилась на кухню с видом человека, которому вселенная должна была за страдания, недосып и то, что жена вдруг перестала быть мягкой мебелью. Я как раз вынимала из духовки вторую партию булочек после разогрева. Они подрумянились идеально — тонкая золотая корка, спирали корицы, сахар, растопленное масло, запах, от которого люди начинают верить в бога, семью и домашний текстиль.

Дети, привлечённые ароматом, уже сидели за столом в пижамах. Матвей был похож на растрёпанного профессора хаоса. Вера — на миниатюрную вдову по достоинству, которая пережила многое и теперь оценивает мир со скепсисом. Федор лежал на подоконнике, свесив лапу, как помещик на покое. Жозефина сидела у духовки и дрожала всем корпусом от религиозного волнения.

— Это что? — спросил Игорь, глядя на булочки.

— Еда, — ответила я. — Иногда в доме случается.

— Ты никогда раньше не пекла по будням.

— А ты никогда раньше не заводил любовницу с тарифом выше средней зарплаты по району. Все мы растём.

Матвей поднял руку.

— Мам, а тариф — это как у такси?

— Почти.

— Понял.

Игорь устало выдохнул.

— Может, хватит уже при детях?

Вера откусила булочку и спокойно сказала: