Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 26 – Елена Валерьева

— Мне? — переспросила я тихо. — Хуже уже было, Игорь. Это называлось браком с тобой последние полгода.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент из коридора донёсся страшный грохот, вопль Матвея, собачий визг и отчаянное:

— НЕСИ ТАЗ!

Мы одновременно рванули туда.

Жозефина. Эта длинная сосиска на лапах каким-то образом добралась до пакета с мукой, который стоял на банкетке, и опрокинула его на себя, на пол и на Федора, который в неподходящий момент решил пройти мимо как моральный авторитет.

Теперь такса носилась по прихожей белая, как призрак неудачной выпечки. Федор сидел в центре бедствия, покрытый тонким слоем муки, и выглядел как русский помещик, которого внезапно присыпало трагедией. Матвей держал в руках таз, Вера снимала происходящее на телефон «чисто для истории», а я поняла, что если сейчас не засмеюсь, то, возможно, укушу кого-нибудь насмерть.

Засмеялась. Сначала я. Потом дети. Потом, к моему полному изумлению, даже Игорь. На секунду это было почти как раньше. Почти. Но «почти» иногда больнее правды. Потому что ты вдруг видишь, что могло бы быть, если бы человек напротив не оказался жадным, лживым и внутренне дешевле собственного парфюма.

— Вера, убери телефон, — сказала я сквозь смех. — Не дай бог это попадёт в семейный чат. Дед умрёт от восторга.

— Поздно, — ответила дочь. — Я уже отправила только бабушке.

Господи. Я подняла голову к потолку.

— Ну конечно.

Телефон зазвонил через тридцать секунд. Дед. Я ответила.

— Да?

— Это что за снежная псина⁈ — проорал Аркадий Петрович так, что слышно было даже Игорю. — Почему меня не позвали лично? Я бы приехал с шампанским!

— Деда, сейчас не лучший момент.

— Лучший! Всегда лучший, когда в доме разоблачаются идиоты и животные участвуют в сюжете! Я знал, что собака чувствует подлеца! Она на него давно смотрела без уважения!

Я зажмурилась. Игорь вышел из прихожей первым. Молча. Резко. С таким лицом, будто понял: против него теперь не только жена, юрист и документы, но ещё и собака, дед и родственный телеграф. Система рушилась. И я, если честно, начинала получать от этого мрачное удовольствие.

Школа тоже, как оказалось, не собиралась оставаться в стороне. Во вторник у Матвея был спектакль. Тот самый, где он играл дерево с внутренним конфликтом. С тех пор как эта фраза появилась в доме, я уже не могла спокойно смотреть ни на один куст. Всё казалось мне подозрительно драматичным.

С утра дети нервничали, я собирала костюм, Игорь делал вид, что всё под контролем, хотя выглядел как человек, которого ночью мысленно судили, осудили и уже начали описывать имущество.

Костюм дерева получился, надо признать, выдающийся. Вера настояла на художественном подходе, и в итоге Матвей был обмотан мягкой коричневой тканью, по которой шли нашитые ветви, листья из фетра и три тканевых яблока на бечёвке. Одно из яблок Жозефина всё же успела откусить, поэтому дерево вышло не только с внутренним конфликтом, но и с лёгкой травмой.

— Мам, я выгляжу как символ? — спросил сын, вертясь перед зеркалом.

— Ты выглядишь как победитель биологии и театра.

— Отлично.

В школе стоял привычный предконцертный ад: родители с пакетами, дети в костюмах, учительницы с глазами людей, которые уже были в раю, но их вернули на утренник. В коридоре мимо нас пронёсся ёжик с обручем, фея с соплями и пират, который орал, что потерял саблю, а значит, теперь он просто мальчик в жилетке.