Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 12 – Елена Соболь

Ее лицо почти не изменилось.

Но я увидела.

Попала.

— Девочки останутся девочками, — сказала она после паузы. — А мужчине нужен тот, кому он сможет передать фамилию иначе.

Меня будто ударили под дых.

Вслух.

Прямо.

Без даже попытки завернуть мерзость во что-то приличное.

Я смотрела на нее и не верила, что слышу это от женщины.

— Пошли вон, — сказала я.

Она моргнула.

Редко.

Почти удивленно.

— Что?

— Из моего отделения. Пошли вон.

— Влада!

— Нет, Белла Аркадьевна. Вы не будете стоять здесь и объяснять мне, что мои дочери — неполноценная версия наследства. Не здесь. Не сегодня. Никогда.

Голос мой был низким и очень ровным.

Наверное, именно поэтому она поняла: я не в истерике.

Я на грани чего-то гораздо опаснее для их семьи — ясности.

Она развернулась и ушла.

А я еще долго стояла у окна, глядя ей вслед и впервые ощущая не только боль, но и настоящее отвращение к тому миру, частью которого была так долго.

--

Милану выписали через четыре дня.

Я не видела ее все это время.

И не хотела.

Хотя вру — хотела.

Во мне боролось сразу несколько женщин:

одна мечтала никогда больше не встречать ее лицо;

другая хотела увидеть, как именно она держит его сына;

третья — та, что была врачом, а не женой, — помнила ее роды слишком отчетливо, чтобы превратить ее в чистую карикатуру врага.

Но все решил случай.

Я шла по служебному коридору к ординаторской, когда услышала мужской голос у выхода к отдельным палатам.

— Осторожнее. Дай я.

Гордей.

Я замерла инстинктивно.

Он стоял у дверей, принимая у Миланы переноску с младенцем.

Двигался спокойно, уверенно, почти привычно. Как человек, который уже несколько раз это делал. Или очень быстро встроился в роль, которую ждал слишком давно.

Милана была в светлом пальто, волосы уложены, лицо бледное, но уже собранное. Тонкая, молодая, хрупкая после родов. И рядом с ним — как картинка из чужой жизни, в которой мужчина встречает свою женщину и своего сына из роддома.

Меня передернуло.

Я уже хотела пройти мимо незамеченной, но Милана подняла глаза и увидела меня первой.

Лицо ее дрогнуло.

Почти болезненно.

Гордей обернулся сразу вслед за ней.

Мы встретились взглядами.

Он не подошел.

Не сказал ни слова.

Только на секунду, едва заметно, сжал переноску крепче.

Именно эта мелочь меня поразила.

Не смущение.

Не неловкость.

Не попытка объясниться.

А рефлекс собственности.

На ребенка.

На ситуацию.

На новую жизнь.

Милана сделала шаг ко мне.

— Влада Сергеевна... — начала она тихо.

Гордей сразу сказал:

— Не надо.

Я посмотрела на него.

— Боишься, что она заговорит без сценария?

Его взгляд стал тяжелым.

— Уходи на работу.

Как будто я здесь подчиненная.

Как будто все еще существует мир, в котором он может двигать меня фразой.

— Нет, — сказала я, не отрывая взгляда от Миланы. — Мне интересно, что она хочет сказать.

Милана прижала ладони к ремню сумки.

— Я не знала про вас сразу, — сказала она. — Правда. А потом... уже было поздно.

— Беременность наступает быстро, — ответила я.

Она вздрогнула.

— Я не про это.

— А про что?

Милана посмотрела на Гордея.

Потом опять на меня.

И я вдруг поняла: она боится не меня.

Не моего осуждения.

Его.

В нем было что-то, что уже держало и ее тоже.

— Я не хотела, чтобы вы узнали так, — прошептала она.

Господи.

Какая ненужная, женская, слабая фраза.