Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 9 – Елена Соболь

Мой муж.

Отец моих дочерей.

Мужчина, у которого ночью на руках был новорожденный сын другой женщины.

Он снял пальто, положил его на спинку кресла и только потом посмотрел на меня прямо.

— Сядь.

В другое время я, возможно, села бы автоматически.

Сила привычки страшная вещь.

Но теперь что-то внутри уже перестроилось.

— Нет.

Его взгляд стал тяжелее.

— Ладно. Тогда слушай стоя.

У меня даже губы дернулись от почти болезненного удивления.

Не потому, что он был груб.

Потому, что до последнего держал этот тон — будто и сейчас структура разговора принадлежит ему.

— Ты хотя бы слышишь себя? — спросила я.

Он провел ладонью по лицу.

— Влада, давай без бессмысленных сцен.

— Бессмысленных сцен?

— Да.

— Ты стоял у кровати любовницы с вашим сыном на руках. Какие еще сцены тебе кажутся осмысленными?

Он помолчал.

Потом сказал:

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— Конечно. Ты, видимо, планировал презентацию в PowerPoint.

Мышца у него на скуле дернулась.

Гордей всегда ненавидел, когда я уходила в сарказм. Не потому, что не понимал его. А потому, что в такие моменты у него исчезал прямой доступ к управлению ситуацией.

— Сколько времени ты с ней? — спросила я.

— Девять месяцев, я уже сказал.

— Я хочу услышать это дома. В лицо. Здесь. Где ты жил со мной.

Он кивнул.

Медленно.

Почти устало.

— Девять месяцев.

— Почему?

На этот вопрос мужчины почти никогда не умеют отвечать правдой. Особенно такие, как Гордей. Они могут сказать “сложный период”, “сам не понял”, “меня туда затянуло”, “между нами давно было холодно”, “мне не хватало”. Но в основе всегда лежит не одна причина, а целый внутренний беспредел, который они сами редко называют честно.

Гордей посмотрел на меня долгим взглядом.

— Потому что так сложилось.

Я расхохоталась.

Снова.

Сухо.

Низко.

— Так сложилось? Сын тоже так сложился? Сам?

— Ребенка я не планировал.

— Но оставил.

— Да.

— Потому что сын.

Пауза.

Вот она.

Страшная.

Маленькая.

Достаточная, чтобы не нужно было больше ничего.

Я почувствовала, как внутри медленно разливается что-то черное, почти густое. Уже не шок. Шок всегда короче. Это было знание, находящее форму.

— Значит, дело не просто в измене, — сказала я. — Ты действительно пошел добирать то, чего тебе было мало дома.

— Не переворачивай.

— Нет, Гордей. Это ты не переворачивай. У тебя трое дочерей. Трое живых, умных, прекрасных детей. И тебе все равно было мало. Так мало, что ты пошел и сделал себе сына на стороне.

— Я люблю своих дочерей.

— Но хотел сына сильнее, чем был готов признать.

Он сжал челюсть.

Потом сказал:

— Да.

Я закрыла глаза.

Все.

Конец.

Не брак.

Не этой сцене.

Конец последней внутренней надежде, что я, может быть, преувеличиваю.

Что он не про это.

Что во мне просто говорит уязвленное самолюбие.

Нет.

Он и правда все эти годы носил в себе эту темную мужскую жажду продолжения через сына.

А я была домом, в котором это желание не исполнилось.

— Убирайся, — сказала я.

Он даже не пошевелился.

— Нет.

Я открыла глаза.

— Что?

— Я никуда не уйду из собственного дома. И ты тоже не будешь делать резких движений, пока мы не решим, как жить дальше.

Я уставилась на него.

Потом медленно повторила:

— Как жить дальше.

— Да.

— С любовницей и младенцем?

— С семьей.

Меня затошнило почти физически.

— Ты ненормальный.