Книга Измена. Шипы, страница 47 – Елена Валерьева

Я села напротив него за стол.

— Нормально — это не мстить вместо меня.

Он поднял на меня глаза. Резко.

— А ты что, не хочешь?

Вопрос был опасный.

Слишком точный.

На секунду мне показалось, что сын видит меня глубже, чем следовало бы.

— Я хочу, чтобы вы с Глебом не превратились в оружие, — ответила я.

И это было правдой. Даже если не всей.

Он смотрел ещё пару секунд, потом отвёл взгляд.

— Ладно.

С Глебом оказалось проще и тяжелее одновременно.

— У папы? На ночёвку? Супер! — обрадовался он сначала. А потом, уже ближе к вечеру, тихо спросил: — А ты точно вернёшься?

Этот вопрос ребёнка всегда звучит как обвинение миру.

— Точно, — сказала я, обнимая его. — Поеду, поработаю и вернусь.

— А если ты там тоже найдёшь другого папу?

Я застыла.

Не потому что вопрос был смешной. Потому что дети всё время собирают наши взрослые руины в очень странные конструкции, и в каждой — своя логика.

— Другого папу не бывает, — сказала я тихо. — Бывает только ваш папа. Какой есть.

Накануне моего отъезда Андрей приехал обсудить детали.

Мы сидели на кухне, как бывшие супруги из какого-то пособия по цивилизованному разводу. Бумажки, график, лекарства, кружки с чаем, напряжение, которое можно нарезать ломтями.

— Три недели? — переспросил он.

— Да.

— Долго.

— Спасибо за экспертную оценку календаря.

Он поморщился.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Что детям будет тяжело.

Я посмотрела на него.

— Детям тяжело с того дня, как ты решил потрахаться без последствий. Так что давай без внезапного открытия.

Он вздохнул. Но не огрызнулся. Уже прогресс.

— Я справлюсь, — сказал тихо.

Удивительно, но в этой фразе не было бравады. Только усталое упрямство.

— Надеюсь, — ответила я.

Мы прошлись по мелочам. У Глеба аллергия на клубнику, если много. Матвей делает вид, что не голоден, когда злится, но это не значит, что не надо ставить перед ним тарелку. Арчи не любит Лизу — ой, это я уже вслух не сказала. Или почти не сказала, судя по тому, как дёрнулся угол его рта.

— Ты могла бы быть помягче, — произнёс Андрей наконец.

Я подняла глаза.

— С кем именно? С тобой? С ней? С обстоятельствами?

— С детьми хотя бы. Они всё чувствуют.

— Я как раз и стараюсь ради детей. Если бы не они, ты бы уже давно слушал мою «мягкость» исключительно через адвоката.

Он потер переносицу.

— Вера, нам надо как-то…

— Нам ничего не надо как-то, кроме одного: не травмировать детей сильнее, чем уже травмировали. Всё. Остальное — твои личные страдания.

Молчание.

Потом он вдруг спросил, не глядя на меня:

— Ты правда не взяла бы меня обратно?

Вопрос ударил неожиданно.

Вроде бы я думала об этом тысячу раз. Вроде бы знала ответ. Но вслух, от него, он зазвучал иначе.

Я смотрела на его лицо. На уставшие глаза. На складку между бровей, которая появилась в последние месяцы сильнее. На знакомый рот. На человека, которого когда-то любила всем, чем умеют любить женщины, строящие дом не из кирпича, а из веры.

И поняла, что ничего не чувствую похожего на прежнее «да».

Боль — да.

Привычку — да.

Ярость — да.

Тоску по прошлому — да.

Но не желание снова открыть дверь.

— Нет, — сказала я спокойно.

Он моргнул, будто всё же не ожидал.

— Так просто?

Я усмехнулась.

— Нет, Андрей. Совсем не просто. Именно поэтому — нет.

Он опустил взгляд.

И я вдруг почувствовала не торжество. Даже не удовлетворение.