Книга В разводе. Ты забрал мою жизнь, страница 58 – Ирина Суздалева

— Почему ты стал врачом? — спрашиваю вдруг.

Андрей поднимает глаза:

— Неожиданный вопрос.

— Ты привез меня к маме на ужин. После этого у нас, кажется, уже нет зоны безопасных вопросов.

Мужчина усмехается уголком губ:

— Логично.

Он молчит несколько секунд, и по этой паузе понимаю, что ответ будет не из тех, которые обычно выдают на светских вечерах. Не “с детства мечтал помогать людям” и не “династия врачей”. Что-то личное. То, куда не каждого пускают.

— Мама сильно болела, когда мне было семнадцать, — наконец начинает говорить Андрей, глядя не на меня, а в окно, где отражаются теплые лампы кафе. — Сердце. Врачи долго не могли поставить нормальный диагноз. Одни говорили — усталость, другие — нервы, третьи отправляли домой пить травы. А ей становилось хуже. Помню, как она однажды упала прямо на кухне. Уронила чашку. Отец тогда был в командировке, я вызвал скорую.

Внутри неприятно сжимается.

Слишком знакомая картинка — падение на кухне, скорая, врачи, страх. Только в моей памяти падает Лев. С чашкой кофе в руке. И дальше начинается та самая цепочка, которая привела нас обоих к операционной, а потом меня — к пустой больничной палате и фразе “ну… не болей”.

— Ее же спасли? — задаю удивительно глупый вопрос, учитывая, что я только что видела мать мужчины.

Но Андрей надо мной не смеется. Совершенно спокойно отвечает:

— Да. Один врач. Молодой тогда кардиохирург. Он заметил то, что другие пропускали. Настоял на обследовании, поднял шум, перевел ее в другой центр. Если бы не он, мама бы умерла. А я впервые тогда понял, что один человек, который вовремя делает свое дело хорошо, может изменить всю жизнь. Не красиво звучит, да?

— Звучит честно.

Андрей переводит на меня внимательный взгляд. В нем нет жалости, но есть понимание. Наверное, он тоже помнит, что в моей жизни врач однажды стал тем самым человеком, который вовремя сделал свое дело хорошо. Им был он.

— После этого решил поступать в мед, — продолжает мужчина. — Учеба была адом. Дежурства, экзамены, бессонные ночи, морг, первые смерти. Пару раз хотел бросить. Отец говорил: “Не выдержишь — уходи, никто тебя не заставляет”. Мама молчала. Просто каждый раз оставляла на столе еду, когда я приходил ночью. Горячую. Не знаю, как она угадывала время.

— Мамы умеют, — фраза сама слетает с губ, и сердце неприятно дергается.

Мамы умеют.

Моя мама тоже умела. Пока была жива, наш дом держался на ее руках, ее голосе, ее способности примирить меня со Светой даже после самых дурацких ссор. Мы с сестрой могли ругаться до крика из-за какой-нибудь ерунды — кофты, косметики, того, кто должен мыть посуду. А мама ставила перед нами тарелку с оладьями и говорила: “Ешьте, пока не помиритесь”. И мы ели. И мирились. Потому что тогда семья казалась чем-то нерушимым.

Господи, как же смешно.

Нерушимым.

А потом Света пришла ко мне в больницу просить уступить мужа ее дочери.

— Ты сейчас ушла куда-то, — тихо замечает Андрей.

— В прошлое, — честно отвечаю, проводя пальцем по краю стакана. — Извини.

— Не извиняйся. Расскажешь?

Сначала хочется отказаться. Сказать “не о чем рассказывать”. Отмахнуться, перевести разговор на еду, на погоду, на его маму, на что угодно. Но в теплом кафе, где за стойкой Нина Павловна тихо разговаривает с поваром, а за окном мокрый город становится темнее, почему-то не получается соврать.